Жизнь двенадцати Цезарей
образу последнего из династии Цезарей.Даже однообразная система рубрик, избранная Светонием, не
сковывает свободы его повествования. В зависимости от наличия и характера
материала он то сжимает, то развертывает свои рубрики, располагает их
в различной последовательности, подготавливает обдуманными
переходами (см., например: Кал. 37—38; Весп. 9—10); нет таких двух
биографий, в которых порядок рубрик был бы один и тот же. В коротких
биографиях последних шести императоров, где материала у Светония было
меньше, рубрикация становится менее четкой, вместо логической
группировки часто появляется ассоциативная (так, например, вводится описание
внешности Вителлия, гл. 17, 2), а в биографии Тита схема биографии
почти целиком подменяется схемой панегирика. Но даже и там, где
рубрики и перечни составляют основу жизнеописания, Светоний умеет
избежать однообразия, искусно регулируя темп изложения: то он
ограничивается беглым обзором больших событий, то, наоборот, вставляет
детальные описания таких любопытных мелочей, как почерк или печать
Августа; вводит то яркую подробность о силе взгляда Августа или о
свисающей руке убитого Цезаря, то ученое отступление о слове puerperium или
о слове libertini, то, наконец, неожиданный эпизод, описанный
обстоятельно, картинно и с подлинной художественностью. Читатель заметит,
как искусно контрастируют подробное, с нагнетанием деталей, описание
блужданий и колебаний Цезаря перед Рубиконом и последующее
стремительное изложение важнейших событий победоносной войны (Юл. 31—
35). А такие развернутые картины, как убийство и погребение Цезаря
лли гибель Нерона (с ее драматически отчетливым членением на пять
актов, от первых вестей о мятеже до последних слов умирающего
императора), даже недоброжелатели Светония вынуждены отнести к лучшим
страницам латинской прозы. Изложение Светония складывается из
мелких черточек и фактов, как мозаичная картина, которую нужно
рассматривать не вблизи, а издали: при медленном филологическом чтении они
рассыпаются и теряют связь, но при обычном беглом читательском вое-
270
Μ. Л. Гаспаров
приятии все сливается в цельный и неповторимый образ, прочно
остающийся в памяти. Светоний писал не для ученых, а для массы
любознательных читателей, и любознательные читатели всех эпох отнеслись к
его книге благосклоннее, чем профессиональные историки.
Цель всех этих художественных приемов понятна: Светоний хочет
придать изложению рельефность и выразительность, чтобы события
могли говорить сами за себя. Он знает, что оценка событий тем
убедительнее, чем она кажется объективнее, и поэтому старательно воздерживается
от выражения собственных мнений. Поэтому трудно сказать что-нибудь
определенное о личных воззрениях Светония. Его морализм
ограничивается редкими нотами возмущения при описании императорского
разврата, его религиозность сводится к почитанию древних богов и к
суеверному нагромождению примет и предзнаменований. Даже его историко-по-
литическая концепция не содержит ничего нового: лицемерный злодей
Тиберий, безумец Калигула, чудак Клавдий, не знающий удержу
Нерон — все эти образы уже сложились в досветониевской традиции и
почти такими же выступают у Тацита и у Диона. Светоний не делал
открытий, он только иллюстрировал фактами общие места, уже принятые на
веру как им самим, так и его читателями. Были попытки выделить в его
концепции элементы сенатской или всаднической идеологии, но
результаты оказывались весьма спорными. Его взгляды не взгляды партии,
а взгляды толпы, как удачно выразился когда-то один из исследователей.
Поэтому результаты его оценки предопределены заранее: они
официальны и общепризнанны.
Мерилом императорских достоинств и недостатков для Светония
является тот образ идеального правителя, формирование и черты которого
обрисованы в предыдущей статье. Из героев Светония ближе всего к
этому образу подходили Август и Тит. Интересно отметить, что образ
Цезаря и образ Августа, описанные подробнее всех других, в трактовке
Светония явственно противопоставляются. Отношение к образу Цезаря в
эпоху принципата было двойственным: императоры чтили его как предка и
как гениального полководца и человека, но предложенное им решение
политической проблемы отвергалось — здесь образцом был не Цезарь,
а Август. Так поступает и Светоний: Цезарь для него — великий
человек, но пагубный правитель, Август — человек с недостатками, но
благодетельный правитель. Противопоставление Августа Цезарю очевидно во
многих рубриках их биографий (военная политика, отношения с
солдатами, дарование гражданских прав, отношение к предзнаменованиям (ср.:
Юл. 24. 3; 67; 80. 2; 59; Авг. 21. 2; 25; 40. 3; 92) и особенно ярко в
описании тираннических устремлений Цезаря и республиканских идеалов
Августа (Юл. 76—79, Авг. 28 и 52—53). При этом в истории Августа
отчетливо различается ранний период (до борьбы с Антонием), когда
недостатки человека в нем преобладали над достоинствами правителя, и
период зрелости, когда политическая мудрость уничтожает, умеряет или
заслоняет его человеческие недостатки. Такую же эволюцию претерпевает
и продолжатель традиций Августа Тит с его буйной юностью и мудрой
зрелостью. Напротив, Тиберий и Домициан в изображении Светония ме-
Светоний и его книга
271
пяются за годы своего правления не к лучшему, а к худшему, и
благополучное, многообещающее начало власти скоро оборачивается жестокой
тиранией (Тиб. 26—33—42; Дом. 3,2). Это внимание к задаткам и
развитию качеств правителя в высшей степени характерно для эпохи Свето-
ния, когда каждый император, выбирая себе наследника для
усыновления, должен был по поступкам подчиненного угадывать в нем будущего
властителя. Наконец, образы Калигулы и Нерона, этих законченных
воплощений деспотизма, даны уже. почти вне развития, и их достоинства
и недостатки собраны и разделены с логической градацией, но без
хронологического разбора: «До сих пор шла речь о правителе, теперь придется
говорить о чудовище» (Кал. 22) — это самый яркий пример того
«взвешивания» порознь достоинств и недостатков, на котором держатся
все светониевские оценки.
Это исходное размежевание добра и зла определяет и отношение Све-
тония к источникам. Материал прижизненных панегириков служил ему
для заполнения рубрик о добродетелях, материал посмертных
поношений—для рубрик о пороках императора. Противоречия между лестью
и клеветой для него не было: он не пытался искать место истины между
ними — скорее, наоборот, он предпочитал смягченным версиям крайние,
чтобы достоинства и недостатки отчетливее противостояли друг другу.
Потому-то он и прибегает с особенной охотой к такому материалу, как
памфлеты Антония против Октавиана, тенденциозность которых была
совершенно очевидна. Своеобразная структура сочинения Светония
позволяет сделать догадку о том, каков был его метод работы с источниками.
По-видимому, он, заранее выработав систему биографических рубрик,
просматривал одно сочинение за другим, делая выписки для каждой
рубрики и подрубрики, а потом излагал накопившийся материал в своей
излюбленной форме иллюстративных перечней. Источники, пересмотренные
таким образом, должны были быть очень обширны и разнородны:
анналы, монографии, воспоминания, генеалогии, памфлеты, речи, письма,
сенатские и городские ведомости, законы, эдикты и даже вещественные
памятники, вроде того бюста Августа-младенца, который потом Светоний
преподнес императору Адриану (Авг. 7). К сожалению, по общему
обычаю античных историков, Светоний избегает прямых указаний на
источники: он называет их только тогда, когда не хочет брать на себя
ответственность за передаваемые сведения, или когда вопрос является
спорным, или когда у него есть возможность блеснуть цитатой из интересного
и труднодоступного источника, например писем Августа. Тем не менее
в ссылках он упоминает более тридцати авторов, из которых иные (Ак-
торий Назон, Юлий Марат, Юлий Сатурнин, Аквилий Нигер) не
упоминаются более никем. Подавляющее большинство этих ссылок относится к
писателям времени Цезаря и Августа, упоминания о позднейших
авторах единичны: чувствуется, что памятники политической борьбы конца
республики были более интересным материалом для историка, чем
скованная императорским режимом историография принципата. Было бы
очень интересно установить степень зависимости Светония от несохранив-
шихся сочинений сенатских историков I в. (Авфидия Басса, Серви-
272
Л/. Л. Гаспаров
лия Нониана, Клувия Руфа, Плиния Старшего, Фабия Рустика), к
которым в конечном счете восходят сведения и Тацита, и Плутарха, и Диона;
но все попытки в этом направлении были безрезультатны. Любопытно
отметить, что Светоний нигде не пользуется Тацитом, обращаясь лишь к
Чюлее старым источникам; а в одном месте он, не называя имени,
спорит, по-видимому, именно с Тацитом (о стихах Нерона, Нер. 52). Вообще,
в своих редких суждениях об источниках Светоний обнаруживает
здравую рассудительность: так отрывок о месте рождения Калигулы (Кал.
~8) остается лучшим образцом античной исторической критики.
Таковы источники Светония; каковы же были его образцы? Мы
слишком плохо знаем историю античного биографического жанра, чтобы
ответить на этот вопрос. Восемьдесят с лишним лет назад Ф. Лео высказал
интересное предположение, что в античности существовало два типа био-
трафии, сложившихся в эпоху эллинизма: один, выработанный на
жизнеописании политических деятелей, строился по хронологическому плану,
как художественное повествование (как впоследствии у Плутарха),
другой, выработанный на жизнеописании писателей и философов, строился
по рубрикам, как предварительное собрание материалов (как у Светония
в сочинении «О знаменитых людях»); новаторство Светония заключалось
в том, что он впервые перенес схему второго типа на материал первого
типа. Последующие исследования сильно поколебали привлекательную
стройность этой гипотезы: оказалось, что и эллинистические биографии
писателей не чужды были художественных приемов, и римские
традиции похвальных слов и надписей могли влиять на рубрикацию Светония
не меньше, чем греческие образцы, и сам Светоний обнаружил в
построении своих биографий такую логическую и художественную обдуманность,
что их невозможно было более считать простым «собранием материалов».
Вопрос остался открытым. Для нас Светоний — первый создатель и
представитель нового типа биографии, а толчком к созданию этого типа
явилась потребность эпохи Траяна и Адриана в отчетливой, подтвержденной
фактами оценке деятельности каждого императора предшествующих
династий. И так как подобного рода пересмотр взглядов на прошлое
неизбежно производился впоследствии на каждом большом историческом
повороте, то светониевская схема была с готовностью принята и
биографами дальнейших веков. Марий Максим во II в. написал несохранившееся
продолжение светониевских биографий, шесть загадочных «писателей
истории Августов» довели вереницу жизнеописаний до воцарения
Диоклетиана в 284 г., и даже много спустя после крушения Римской империи
Эйнхард в своей хвалебной биографии Карла Великого тщательно
воспроизводил светониевские рубрики. Так Светоний сам оказался образцом для
большой и влиятельной исторической традиции.
Светоний не был ни глубоким мыслителем, ни гениальным
художником. Но он был достаточно чуток, чтобы уловить требования своего
времени, и достаточно умен и смел, чтобы найти для своего отклика лучшую
из возможных форм. Поэтому его книга в равной мере осталась
ценнейшим литературным памятником как для эпохи, описываемой в ней, так и
для эпохи писавшего.
ПРИМЕЧАНИЯ
Перевод произведений, вошедших в эту книгу, выполнен по следующим
изданиям:
Жизнь двенадцати цезарей: С. Suetoni Tranquilli орега ех rec. M. Ihm. V. I: de vito
Caesarum Libri VIII. Lps., 1907.
О грамматиках и риторах: С. Suetoni Tranquilli praeter Caesarum libros reliquiae
/Coll. G. Brugnoli P. I: de grammaticis et rhetoribus. Lps., 1959.
О поэтах: Svetonio чае poetis» e biografi minori/Restit. e comment/Di A. Rostagni,
cd 2a. Torino, 1956.
Кроме того, использованы были следующие издания: С. Suetoni TranquilH ope-
са.../Cum J. Α. Ernesti animadversionibus nova сига auctis emendatisque/Ed. Is. Casaubo-
ni commentario ed. F. A. Wolfius. Lps., 1802. V. I-IV; С Suetoni Tranquilli opera textu
ad praestantissimas editiones recognito continuo commentario illustravit, clavem sueto-
nianam adiecit D. L. G. Baumgarten-Crusins. V. I—III. Lps., 1816-1918; С Suetoni Tran-
quilli quae supersunt omnia/Res. G. L. Roth. Lps., 1858; Suetonius/With the EngHsh
translation by J. C. Rolfe. L.; Cambr. Mass., 1913—1914. V. I—II; Suetone. Vies de douze
Cesars/Texte etab. et trad. par H. Ailloud. Р., 1931-1932. V. I—III; С. Suetoni Tranquil-
li praeter Caesarurn libros reliquiae/Ed. A. Reifferscheid. Lps., 1860; С Suetonius. Divi
Augusti vita/With introd., analysis of the text, notes, appendices and index by M. Adams.
L, 1939; C. Suetoni Tranquilli Divus Augustus, а сига di Μ. Α. Levi. Firenze, 1951;
С. iSuetoni Tranquilli de vita Caesarum libri III—VI: Tiberius, Caligula, Claudiua, Nero,
with introd. and notes by J. B. Pike. Boston, 1903; Α Commentary on C. Sueto-
nii Tranquilli Vita С Caligulae Gaesaris, Ch. 1-21.../By J. А. Маигег. Philadelphia, 1949;
C. Suetoni Tranquilli Vita Divi Glaudii/Gommentario instruxit H. Smilda. Groningent
1896; Suetonius. Life of Vespasian with note3 and parallel passages/Ed. by H. M. T. Sker-
rett. Philadelphia, 1924; а также вся доступная научная литература.
Из переводов на новые языки автор сверялся с классическим немецким перево
. дом А. Штара (Sueton. Die zwolf Casaren, nach Ubersetzung v. A. Stahr neu hrsg.,
Miinchen; Leipzig, 1912) и французским переводом Лагарпа (Oeuvres de Suetone/Trad,
de La Harpe refondue раг М. Cabaret-Dupaty. Р.: Gollection Garnier, S. а.), а также с
переводами в вышеуказанных изданиях Рольфа и Айу.
На русский язык «Жизнь двенадцати цезарей» переводилась трижды. Первый
перевод был издан в 1776 г. (К. Светония Транквилла Жизни двенадцати первых
цесарей римских, переведены... Михаилом Ильинским. СПБ., 1776. Ч. I—II. в 1794 г. он
был дважды переиздан в умелом сокращении в Москве, с приложением любопытных
лубочных портретов — разумеется, вполне фантастических — всех двенадцати
императоров (Жизни и деяния двенадцати первых цесарей римских с раскрашенными
изображениями. М., 1794 г ). Перевод выполнен старательно и стоит на хорошем уров
не русских переводов XVIII в. из древних классиков; но для нашего