Жизнь двенадцати Цезарей
приключениях Цезаря Светоний пишетподробнее, чем о завоевании Галлии, шутки Веспасиана у него' тщательно
собраны, а знаменитое постановление о разделении власти между
сенатом и Веспасианом даже не упомянуто. Но это было общепризнанным
правом биографа — так и Плутарх писал в начале жизнеописания
Александра Македонского: «Ведь мы не историю пишем, а биографию, и не
из самых славных деяний войны видны бывают добродетели или пороки,
но часто малый какой-нибудь поступок, слово, шутка дает более
Светоний и его книга
265
возможности судить о характере человека, чем сражения с десятками
тысяч убитых, чем громадные боевые операции, чем осады городов...»
Расположение фактов в биографиях Светония еще более интересно.
Оценка всегда предполагает сравнение: чтобы оценить деятельность
императора, нужно сопоставить ее с деятельностью других императоров и с
требованиями, предъявляемыми к идеальному правителю. Группировка
фактов должна допускать такое сравнение, следовательно, она должна
быть не хронологической, отдельной для каждого императора, а
логической, общей для всех. Именно такую логическую схему разрабатывает
Светоний для своих биографий. Биография членится на разделы,
разделы — на рубрики, рубрики — на подрубрики, подрубрики — на пункты,
под пунктами перечисляются факты; каждый факт находит свое место,
расположение становится отчетливым и ясным, как в систематическом
каталоге или как в музейной витрине; каждая рубрика повторяется из
биографии в биографию, помогая следить за планом и облегчая
сравнение: армия разрозненных фактов получает новую строгую организацию.
Биографическая схема Светония состоит из четырех разделов: жизнь
императора до прихода к власти; государственная деятельность; частная
жизнь; смерть и погребение. В первом и последнем разделе по
необходимости автор придерживается хронологической последовательности
событий; но средние, основные разделы, охватывающие время правления
императора, целиком построены по логической схеме с рубриками и подруб-
риками. В биографии Цезаря эта схема не сразу бросается в глаза: так
как путь Цезаря к власти был слишком долгим, а пребывание у власти
слишком коротким, то равновесие разделов здесь поневоле нарушается;
однако уже здесь Светоний четко отмечает рубеж между
«государственной деятельностью» и «частной жизнью» (44. 4). Зато в биографии
Августа, где материала было особенно много и нужда в систематизации
особенно велика, членение на разделы выдержано и подчеркнуто. Рубеж
между «началом жизни» и «государственной деятельностью» отмечен
авторской репликой: «Обрисовав его жизнь в общих чертах, я остановлюсь
теперь на подробностях, но не в последовательности времени, а в
последовательности предметов, чтобы можно было их представить нагляднее π
приятнее» (9). Рубеж между «государственной деятельностью» и
«частной жизнью» отмечен новой репликой: «Изложив, таким образом, каков
был Август на военных и гражданских должностях и как вел он
государственные дела по всем краям земли в мирное и военное время, я
перейду теперь к его частной и семейной жизни и опишу, каков он был
и что с ним было дома, среди близких, от юных лет и до последнего
дня» (61). От «частной жизни» к описанию смерти рассказ переходит
плавно и постепенно, однако Светоний почти насильственно отмечает и
этот рубеж: «Смерть его, к рассказу о которой я перехожу, и посмертное
его обожествление...» и т. д. (97). В последующих биографиях границы
разделов не отмечены столь наглядно, но сами разделы неизменно
остаются одни и те же.
«Не в последовательности времени, а в последовательности предметов»
(neque рег tempora, sed рег species) — таков основной принцип светонн*
266
Μ. Л. Гаспаров
евского повествования. Эти «предметы», определяющие членение разделов
на рубрики, неизменны во всех биографиях. В разделе о государственной
деятельности это занимаемые должности, политические новшества,
социальная политика, суд и законодательство, военные предприятия,
постройки, раздачи, зрелища и т. д. В разделе о частной жизни это наружность,
здоровье, образ жизни (одежда, еда, сон), нрав (и безнравственность),
образованность, ученые и литературные занятия, вера и суеверия и т. д.
Особую группу рубрик составляют такие черты характера, как
милосердие, доброта, щедрость (или, наоборот, жестокость, зависть, алчность
и пр.), как отношение к родным, друзьям, клиентам и т. д., в
зависимости от того, насколько сказывались эти черты личности на государствен
ных делах, их характеристика попадает то в раздел о государственной
деятельности (Тиберий, Калигула, Нерон, Веспасиан), то в раздел о
частной жизни (Цезарь, Клавдий). Начальный и конечный разделы
биографии с их хронологическим планом тоже отчетливо дробятся на рубрики:
в рассказе о возвышении Цезаря подчеркнуто выделены ступени:
квестура (6), эдильство (10), претура (14), консульство (19); в рассказе о
молодости Клавдия — жизнь до Калигулы (2—6) и жизнь при Калигуле
(7—9), в заключительных частях биографии обычно разделяются смерть,
похороны и завещание.
С такой же методичностью рубрики членятся на подрубрики: в
социальной политике императора всякий раз выделяется отношение к сенату,
к всадничеству и к народу; среди зрелищ — зрелища в театре, в цирке и
в амфитеатре; в ученых и литературных занятиях — занятия латинской
я греческой словесностью и т. д. Рубрика о жестокости Калигулы (27—
33) делится на подрубрики «жестокость за делами» (27—31) и
«жестокость на отдыхе» (32—33), а первая из этих подрубрик — на «жестокость
в поступках» (27—28) и «жестокость в словах» (29—31); и даже внутри
этих мельчайших отрывков группировка фактов обнаруживает местамв
новые четкие признаки деления (26. 4; 30. 2). Каждая рубрика и под-
рубрика обычно начинается ключевым словом, как в словаре. Так, в
описании ненависти Тиберия к родственникам (50—54) читаем: «Свою не
пависть к родственникам раньше всего он обнаружил против своего
брата Друза...» — и затем следует: «Ливию, мать свою...»; «Сыновей
своих...» «Агриппину, свою невестку...» и т. д. В описании мероприятий
Клавдия (18—21) друг за другом следуют: «Благоустройство и
снабжение города...», «Постройки...», «Раздачи народу...», «Цирковые игры...»,
«Гладиаторские битвы...» и т. д. По таким как бы подзаголовкам часто
можно проследить план больших кусков. Издатели и переводчики
хорошо знают, как трудно бывает обычно делить на абзацы плавно
льющуюся связную речь античного писателя; Светоний в этом отношении
представляет исключение, у него дробление на абзацы напрашивается само
собой.
По этим ячейкам рубрик и подрубрик размещает Светоний
собранные им факты. Сначала общее заявление, потом ряд подтверждающих
его фактов — таково обычное строение подрубрики, этой простейшей
единицы светониевского повествования. «К друзьям Цезарь был внима-
Светоний и его книга
2Θ?
телен и добр» — в подтверждение следуют два примера. «А с врагами он
легко и охотно мирился» — следуют три примера, изложенных
единообразными фразами («Гаю Меммию...», «Гаю Кальву...», «Валерия Катул-
ла...»). «И даже во мщении он сохранял мягкость...» — следуют четыре
примера, так же анафорически изложенных, из них последний,
замыкающий этот ряд — подробнее других (см.: Юл. 72—74). «Отношение
Августа к рабам и вольноотпущенникам было строгим, но милостивым...» —
следуют два примера милосердия и три примера строгости (см.: Авг. 67).
«При решении судебных дел Клавдий обнаруживал то удивительную
мудрость, то редкое безрассудство...» —следуют три примера мудрости и
четыре примера безрассудства (см.: Клав. 15). «Германик в высокой мере
был наделен красотой, отвагой, красноречием, ученостью, добротой η
привлекательностью...» — каждое из этих шести достоинств
иллюстрируется отдельными примерами (см.: Кал. 3). «Цезарь показал римлянам и
битвы гладиаторов, и театральные представления, и скачки в цирке,
и состязания атлетов, и морской бой...» — о каждом из этих пяти
увеселений следуют отдельные подробности (см.: Юл. 39). Так до последних
мелочей выдерживает Светоний логическую стройность своего изложения.
Напротив, хронологическую связность он уничтожает почти
насильственно. «Только два было друга у Августа, которых он сперва возвысил, а
потом казнил: Сальвидиен и Галл; возвысил он первого так-то, второго так-
то, казнил первого за то-то, второго за то-то» (см.: Авг. 66) — Светоний
нарочно перебивает историю Сальвидиена историей Галла, между тем как
Плутарх непременно рассказал бы отдельно и связно сперва о Сальвидие-
не, потом о Галле. Примеры такого рода в биографиях Светония
встречаются на каждом шагу. Не случайно он так любит рассказ об одном
событии разрывать на разные рубрики: в биографии Цезаря он дважды
говорит о Никомеде (2 и 49), дважды о пиратах (4 и 74), дважды о
скандале Клодия (6 и 74), в биографии Августа — о жертве при Перу
зии (14 и 96), в биографии Калигулы — о Байском мосте (19 и 32). Он
словно боится, что читатель увлечется связным рассказом, и все время
напоминает, что не рассказ здесь главное. Не рассказ, а перечень —
основа светониевского изложения. Пункты таких перечней могут занимать
целые фразы, как в приведенных примерах; могут образовывать
вереницы сочиненных предложений внутри фразы, как в перечислении замыслов
Цезаря или актов Нерона (Юл. 43; Нер. 16); могут сжиматься до
причастных оборотов в быстром описании подробностей какой-нибудь сцены
(Юл. 58, 2; Кал. 13 и т. п.); но читатель все время помнит, что перед
ним не эпическое повествование, а сводка примеров.
Композиция определяет стиль. Ни живость рассказа, ни яркость
картин для общих целей Светония не нужны: ему нужны лишь точность,
ясность и краткость. Он пишет не так, как требует стилистическая
традиция, а так, как требует материал. Он не смущается тем, что его фразы
однообразно до монотонности начинаются ключевым словом, а кончаются
глаголом и что его описания внешности императоров кажутся выпиской
из полицейской описи примет. Его стиль — стиль не художественной,
а деловой речи. Истоки этого стиля следует искать в практике импера
268
Μ. Л. Гаспаров
торских канцелярий. Однообразное построение фраз, ключевое слово в
начале, сочинение вместо подчинения, бессоюзие, плеонастические пары
слов для уточнения понятий («знающий н опытный», «истина и правда»у
«сообщник и участник») —все эти характерные приметы светониевского
слога имеют свой прообраз в слоге законов, указов и судебных
установлений. Знаменитая надпись «Деяния божественного Августа» даже по-
плану настолько напоминает рубрики Светония, что некоторые ученые-
усматривали в ней его непосредственный образец. Конечно, в обращении
Светония с элементами этого делового стиля чувствуется хорошая
выучка грамматической и риторической школы. Но вряд ли это была цице-
ронианская школа Квинтилиана и его последователей, как принято
думать; скорее это была школа, примыкавшая к традиции Сенеки, мастера
короткой фразы и броской подробности. Цицероновский слог в
биографиях Светония почти незаметен: в синтаксисе он избегает периодов и
предпочитает сочиненные предложения, в грамматике и лексике он не
старается держаться норм «золотого века» и свободно употребляет
разговорные обороты своего времени — предложные конструкции, производные-
слова, сослагательное наклонение вместо изъявительного, грецизмы
и т. д. Справедливо было замечено, что светониевская характеристика
стиля Августа (Авг. 86) вполне приложима и к собственному стилк>
Светония: «Больше всего он старался как можно яснее выразить свою·
мысль и, чтобы лучше этого достичь, ничем не смущая и не сбивая
читателя или слушателя, он без колебания ставил предлоги при названиях
городов и повторял союзы, без которых речь звучала бы легче, но
понималась бы труднее...»
Фактичность — главное качество сочинения Светония. Как Плиний о
каждой книге своей «Естественной истории», так и Светоний мог
написать о каждой своей биографии: «Собрано столько-то фактов». Понятног
что такой своеобразный материал требовал своеобразных приемов
художественной обработки. Для риторических приемов, какими пользовалась
традиционная историография, здесь не было места. Только раза два
позволяет себе Светоний набросать широкие н эффективные картины
риторическими оборотами (Тиб, 61; Кал. 37. 3); обычно он пользуется более
тонкими средствами. Он умеет упомянуть о единичном событии как об
общем правиле (смерть убийц Цезаря, Юл. 89; смерть дочери Сеяна,
Тиб. 61. 5); умеет допустить не сразу приметное преувеличение
(плавание Цезаря к Британии, Юл. 57; поголовная гибель узников после
смерти Тиберия, Тиб. 75); умеет из нескольких версий искусно выбрать
сильнейшую (пожар Рима для него — заведомое преступление Нерона, а
пожар Капитолия — дело рук Вителлия: Η ер. 38, Вит. 15; Тацит и здесь и
в других случаях выражается осторожнее); любопытно, что смерть
Тиберия он описывает в биографиях Тиберия и Калигулы по разным
версиям, хотя и с оговорками. В перечислении фактов он искусной градацией
добивается нарастания нужного впечатления (подготовка Цезаря к
гражданской войне, Юл. 26—28;/горе народа на похоронах Цезаря, Юл. 84;
опасности, грозившие Тиберию на Родосе, Тиб. 12; репрессии Тиберия,
Тиб. 61—62; оплакивание Германика, Кал. 5; первоначальная популяр-
Светоний и его книга
269
ность Калигулы, Кал. 14 и др.). Вереницу фактов он замыкает рассчи-
танно выбранной концовкой (так, в биографии Калигулы впечатление от
действительно эффектного перечня зрелищ сводится на нет шутовскими
подробностями о лугдунском состязании поэтов, а перечень талантов
Калигулы завершается уничтожающей справкой: «Тем не менее, он не умел
плавать»: Кал. 20 и 54; ср. также концовки о том, как Калигула катался
по рассыпанному золоту, и о коне-консуле, гл. 42 и 55). Еще более
важную композиционную роль играют зачины и концовки целых биографий.
Так, обзор буйств пяти поколений Домициев служит отличным прологом
к буйствам Нерона, панегирический портрет Германика создает яркий
контраст мрачному образу его сына Калигулы, а быстрый обзор
«хороших» и «дурных» Клавдиев предвосхищает загодочное смешение добра и
зла в душе Тиберия; так, биография Цезаря эффектно заканчивается
роковой гибелью его убийц, концовка «Калигулы» искусным штрихом
дорисовывает картину гнетущего ужаса тех лет, а в концовке «Нерона»
упоминание о народной любви и памяти придает неожиданную
сложность и глубину привычному