Жизнь двенадцати Цезарей
перепиской, и многих других он сменил за то, что они вопреки его приказувели себя с женой его Сабиной вольней, чем это допускало уважение к
императорскому дому» (Адриан. 11. 3). Совершенно ясно, что
упоминание о Сабине, нелюбимой жене Адриана, здесь не причина, а повод;
настоящая же причина связана с какой-то глухой придворной интригой и
нам неизвестна. Светонию в это время было около 50 лет. О его
дальнейшей жизни мы ничего не знаем; но, судя по количеству им написанного,
прожил он еще долго и умер, быть может, около 140—150 гг. н. э.
«Суда» перечисляет заглавия целого ряда сочинений Светония, не
дошедших до нас. Это: 1) «О детских играх у греков»; 2) «О зрелищах и
состязаниях у римлян», 2 книги; 3) «О годе у римлян»; 4) «О книжных
знаках»; 5) «О „Государстве44 Цицерона» —полемика против
александрийского грамматика Дидима, написавшего при Антонии книгу против
Цицерона; 6) «О названиях и предметах одежды, обуви и всякого рода
покровов», или, как короче цитирует Сервий, «О видах одежды»; 7)
«Обрани или ругательствах и о происхождении каждого»; 8) «О Риме и
римских обычаях и нравах». Кроме того, из других источников известны
названия нескольких сочинений, пропущенных «Судой»: 9) «О царях»
β 3 книгах — о царях Европы, Азии и Африки; это сочинение в IV в.
перелагал в стихи Павлин Ноланский; 10) «Об общественных
должностях» — упомянуто Присцианом; 11) «О знаменитых блудницах» —
цитируется Иоанном Лидийцем; 12) «О телесных недостатках» —
упомянуто Сервием; 13) «О разных предметах» — одна цитата на
грамматическую тему сохранена Харисием. Может быть, эти столь разнотемные
трактаты были как-то циклизированы: высказывалось предположение,
что сочинения 2, 3, 6, 8 могли составлять части большой работы «Рим»,
α сочинение 12 и какие-нибудь другие входить в «Луг», загадочное
энциклопедическое сочинение, приписанное Светонию средневековыми
авторами; но это лишь гипотезы. Некоторые из этих сочинений дошли до
нас в поздних отрывочных извлечениях; из них видно, что трактаты
<Ю детских играх» н «О ругательствах» были написаны Светонием по-
гречески.
Тематическое разнообразие сочинений Светония всегда озадачивало
исследователей. Неожиданно оказывалось, что историк Светоний был
вовсе не историком, а писателем-энциклопедистом, антикваром, которого
равно занимали биографии писателей н биографии гетер, римские
магистратуры и греческие ругательства, теории Цицерона и телесные недо-
Светоний и его книга
261
статки. Жизнеописания двенадцати цезарей представлялись лишь
случайной областью упражнения такой ученой любознательности, для
которой обжорство Вителлия и походы Цезаря имели одинаковый
исторический интерес. Никаких откликов на современность от такого писателя не
приходилось ожидать. Биографические сведения, казалось, подкрепляли
такой образ автора. «Книжный человек» (scholasticus), по выражению
Плиния, миролюбивый, нерешительный и непрактичный, лишь недолго и
неудачно занимавший государственную должность, да и то такую, где
важнее всего были ученость и хороший стиль, а потом вновь
удалившийся к своим книгам,— этот облик Светония, сложившийся в
представлении ученых XIX в. и доживший до наших дней, во многом определял
отношение исследователей к историческому сочинению Светония.
Вряд ли такой подход можно назвать правомерным. Странно было бы
судить о сохранившемся произведении, исходя из несохранившихся. Для
нас Светоний — прежде всего историк, и должен изучаться в связи с
проблемами, занимавшими историографию его времени.
Не случайно и Светоний, и его старшие современники Тацит (в
«Анналах») и Плутарх (в серии императорских биографий, из которой до
нас дошли только жизнеописания Гальбы и Отона) сосредоточивали свое
внимание на одной и той же эпохе — на том столетии римской истории,
которое начиналось Августом, а кончалось междуцарствием 60-х гг. Это
было столетие политических экспериментов, в ходе которых постепенно
определялось политическое оформление императорской власти в Риме.
Августу после долгих осторожных попыток удалось выработать систему
относительного равновесия интересов принцепса и сената и поддерживать
ее в течение своей долгой жизни. Но решение Августа не было
единственно возможным. До Августа — Цезарь и Антоний, после Августа —
Тиберий и Калигула, Клавдий и Нерон, каждый по-своему варьировали
это решение или предлагали иные; и, как при всяких политических
экспериментах, при этом было пролито очень много крови. Только сто лет
спустя, ко времени Веспасиана, стало окончательно ясно, что система
Августа все-таки оказалась самым приемлемым вариантом и самым
желательным образцом. Линия преемственности протянулась от Августа — к
Веспасиану и Титу, а от них — к Нерве, Траяну и Антонинам. Течение
истории получило свою цель, и историкам предстояло изобразить путь к
этой цели, собрав и осмыслив с новой точки зрения все сведения о
первых преемниках Августа. Точка зрения была установлена, оставалось
подкрепить ее фактами.
Трудность задачи, стоявшей перед историками, заключалась в
характере источников, которыми они располагали. Дело в том, что порядок
престолонаследия при Юлиях — Клавдиях был непредвидимо причудлив:
власть переходила в лучшем случае от родственника к родственнику, но
никогда от отца к сыну или от брата к брату. Это значило, что между
сменявшимися правителями не было такого родственного пиетета, какой
бывает в наследственных монархиях, где преемник чтит
предшественника, даже если и не продолжает его политику. В Риме этих лет каждый
новый император видел в своем предшественнике личного врага, слиш-
262
Μ. Л. Г ас па ров
ком долго заслонявшего ему путь к власти. Поэтому историческая и
публицистическая литература о каждом императоре отчетливо делилась па
две части: вся прижизненная литература безудержно его превозносила,
вся посмертная — столь же безудержно порочила. Образцом
прижизненных восхвалений может служить краткая «Римская история» Веллея Па-
теркула, написанная при Тиберии и славящая Тиберия как героя и
благодетеля; образцом посмертных поношений может служить
приписывавшийся Сенеке «Апофеоз божественного Клавдия» («Апоколокинто-
сис»), злейшая сатира, где изображается, как только что умерший и
обожествленный Клавдий, хромая, взбирается на Олимп, и там
возмущенные боги осыпают его оскорблениями и насмешками. Эти произведения
уцелели до нас почти случайно из целого моря подобной
пропагандистской литературы поздней республики и ранней империи. Разобраться в
этом море разноголосицы, вывести из множества противоречащих друг
другу фактов и суждений окончательную, отвечающую требованиям
времени характеристику каждого из сменившихся правителей — такова была
задача, стоявшая перед новым поколением историков. Тацит, Плутарх и
Светоний подошли к этой задаче по-разному, каждый в соответствии со
своими интересами и в меру своих способностей.
Тацит был историк, Плутарх был моралист; Тацит стремился постичь
законы истории, Плутарх — законы человеческой души. Оба, хотя и с
разных сторон, старались объяснить каждый поступок каждого
правителя, увидеть, как в одной душе уживались высокий дух и низкие пороки,
бесчеловечие и государственный ум; и действительно, созданные ими
образы при всей их тенденциозности остались высшим достижением
античного психологического портрета (по крайней мере, постольку, поскольку
об императорских биографиях Плутарха можно судить по позднейшим
его «Сравнительным биографиям»). Светоний был чужд таких
философских интересов. Его цель была скромнее: он хотел не объяснить, а
только оценить события. Если Тацит и Плутарх стремились свести дурное и
хорошее в личности императоров в диалектическое единство, то
Светоний, напротив, стремится разделить дурное и хорошее, разграничить их
как можно четче, разложить их на разные чаши весов и посмотреть,
какая чаша перетянет. «Все эти поступки... порой достойные немалой
похвалы, я собрал вместе, чтобы отделить их от пороков и преступлений,
о которых буду говорить дальше»,— пишет он в биографии Нерона
(19. 3). А в биографии Тиберия есть знаменательное место, где речь
идет о мотивах, которыми руководствовался Август, выбирая
наследником Тиберия: думали, что Август сделал это только «в тщеславной
надежде, что при таком преемнике народ скорее пожалеет о нем»; но
Светоний этому не верит: «Нет, я полагаю, что он взвесил все достоинства
и недостатки Тиберия и нашел, что его достоинства перевешивают»
(Тиб, 21. 2—3). Трудно сказать, верно ли угадал Светоний намерения
умирающего Августа, но свой собственный метод работы он этими
словами охарактеризовал совершенно точно.
Объяснение событий требует рассмотрения фактов в их связи и
взаимодействии, в том сложном переплетении причин и следствий, в котором
Светоний и его книга
263
хорошие и дурные поступки с одинаковой необходимостью вытекают
подчас из одних и тех же мотивов. Так поступают и Тацит и Плутарх, хотя
для одного эта связь событий распространяется на всю римскую
историю, для другого ограничивается жизнью одного человека. Оценка
событий, наоборот, требует как можно более полной изоляции факта: только
тогда его можно будет сопоставить с отвлеченной меркой достоинства и
сказать о нем: «хорошо» или «плохо». Так поступает Светоний. Не
связность рассказа, а дробность рассказа необходима ему для его целей.
В своем произведении он вместо истории дает цепь биографий, в каждой
биографии вместо последовательности событий предлагает читателю
россыпь фактов. Его императоры проходят перед судом читателя, как бы
сдавая экзамен на хорошего правителя; и, как на экзамене, в расчет
принимаются не мотивы их действий, а только сами действия и их
результаты.
Тацит хотел устрашить читателя, показав ему роковую неизбежность
вырождения императорского Рима; Плутарх хотел утешить читателя,
предложив ему нравственные образцы, которых следовало держаться и
которых следовало избегать. Оба стремились заглянуть в душу своим
героям и выявить за индивидуальными особенностями общечеловеческие
свойства, одинаково присущие прошлому, настоящему и будущему. Для
них история продолжает жить в современности: Тацит чувствует, что
жестокости прежних императоров могут возобновиться при любом новом
правителе, Плутарх знает, что добродетели и пороки древних мужей
остаются и останутся примером и уроком для всех времен. Светонию это
чувство неизвестно. Современность для него уже пришла к решению
всех вопросов, волновавших прошлое, истина достигнута, былые ошибки
остались за порогом и никогда больше не повторятся: это были
частности, случайные эпизоды, никаким обобщениям не подлежащие. Поэтому,
оглядываясь на них, он смотрит лишь на внешнюю сторону событий,
ищет в них черты как можно более индивидуальные, неповторимые,
необычные, яркие; своеобразие в мелочах интереснее для него, чем
сходство в целом; иначе говоря, он стремится не к поучительности, а к
занимательности.
Такова задача и таков подход к ней у Светония: оценка вместо
объяснения, россыпь фактов вместо связи событий, занимательность вместо
поучительности. Эта задача и этот метод определяют все своеобразие
построения светониевских биографий — и в отборе, и в расположении
фактов.
Отбор фактов у Светония замечателен тем, что взгляд автора все
время сосредоточен на личности императора. Это не история империи, а
история императоров: император один держит ответ за все свое время.
Исторического фона Светоний не показывает: в лучшем случае, он
напоминает о нем, предполагая все значительные события известными читателю.
Все, что происходит на огромных пространствах империи, проникает в
рассказ Светония лишь глухими отголосками. События в провинциях для
него не существуют: ни галльское восстание Флора и Сакровира в 21 г.,
ни германское восстание Цивилиса в 70 г. вовсе не названы в биографы-
.264
Μ. Л. Гаспаров
ях, иудейская воина упомянута лишь как повод к возвышению Веспасиа-
яа, британское восстание — лишь как ложное исполнение одного из
пророчеств Нерону. Говоря о расширении империи, он лишь сухо сообщает:
«такие-то области обращены в провинции» — или в лучшем случае
определяет их пространство и положение (Юл. 25; Тиб. 16). Пограничные
войны упоминаются им, чем дальше, тем реже: α переговорах с Парфией в
-35—36 гг. он еще сообщает, так как вел их отец будущего императора
Вителлия, но о тяжелой войне при Нероне забывает, так как
командовавший здесь Домиций Корбулон ничем не был связан с императорским
домом. Его цель — рассказать не о событиях, а о том, как вел себя
император при этих событиях: о завоевании Британии он говорит в
придаточном предложении, а о триумфе Клавдия — в главном. О мутинской
войне он упоминает лишь затем, чтобы сообщить, как Октавиан бежал с
поля боя и как его подозревали в коварном убийстве соперников;
решающее сражение сицилийской войны интересно для него только тем, что
Октавиан перед боем спал непробудным сном. Не случайно ид всех
военных предприятий императоров подробнее всего описанным оказался
шутовской поход Калигулы в Галлию и Германию.
Таким образом, в центре внимания автора остается город Рим и
императорский двор. Светоний перечисляет императорские постройки и
зрелища, законы и эдикты, показывает отношение правителя к сенату, всад-
личеству и народу, особенное внимание уделяет организации суда и
судейской деятельности императора. Лица, окружающие императора и во
многом влиявшие на государственные дела, отступают в тень: в
биографии Августа лишь мельком упомянуты Агриппа и Меценат, в биографии
Тиберия только назван Сеян и даже не назван Макрон, в биографии
Нерона нет места для Сенеки, в биографии Гальбы — для Нимфидия
Сабина; только при безвольном Клавдии перечислены его
советники-вольноотпущенники, игрушкой которых (по общему мнению) был император.
Зато фигура императора, заслоняющая все остальные, выписана со всеми
возможными подробностями: здесь в изображении человека,
олицетворяющего собой всю римскую державу, для Светония нет несущественных
мелочей. Он заботливо собирает сведения о его здоровье, характере,
привычках, интересах, образе жизни; частная жизнь императора оказывается
неотъемлемым дополнением его государственной деятельности, она как
бы раскрывает перед читателем задатки властителя в частном человеке
и позволяет предугадывать по чертам характера черты политики. Кроме
того, подробности частной жизни императора, конечно, позволяли
придать повествованию ту занимательность, которой так дорожил Светоний
и его читатели. О любовных