Жизнь двенадцати Цезарей
нем же упоминает Ази-ний Поллион в той книге, где он порицает сочинения Саллюстия за то,
что они испорчены нарочито старинными словами: «в это ему весьма
содействовал Атей Претекстат, знаменитый латинский грамматик,
впоследствии — ценитель и наставник декламаторов, за все за это назвавший
себя Филологом». А сам он писал Лелию Герме: «Я достиг больших
успехов в греческой науке и некоторых в латинской; я слушал
Антония Гнифона и его наследника ", потом преподавал; был наставником
224
Дополнения
многих знатных молодых людей, в том числе — братьев Клавдиев, Аппия
и Пульхра, которых я даже сопровождал в провинцию». Имя Филолога,
как кажется, он принял потому, что наподобие Эратосфена, который
впервые приобрел это прозвище, он занимался многими и
разнообразными науками. Это ясно видно из его сочинений: сохранилось их очень
немного, однако об их обилии он свидетельствует в другом письме к тому
же Герме: «Не забудь передать остальным нашу «Чащу» 20, где мы, как
тебе известно, собрали в восьмистах книгах материал разного рода». Он
находился в лучших отношениях с Гаем Саллюстием и, после его смерти,
с Азинием Поллионом: когда они приступали к сочинению истории, он
«составил для одного краткое изложение событий римской истории, из
которых тот отбирал, что хотел, а для другого — руководство как
правильно писать. Тем удивительнее мнение Азиния, что Атей обычно
собирал для Саллюстия старинные слова и выражения: ведь Аэиний знал,
что ему самому Атей советовал пользоваться речью обычной,
общепринятой и естественной, особенно же избегать саллюстиевской темноты и
•смелости образов 21.
(11) Публий Валерий Катон, по некоторым сообщениям, был
вольноотпущенником некоего Бурсена из Галлии; но сам он в книжке под
названием «Негодование» 22 утверждает, что родился свободным, в детстве
остался сиротой и поэтому во времена произвола при Сулле лишился
отцовского наследства. Он учил многих и знатных лиц и считался
искуснейшим наставником, особенно для тех, кто имел склонность к поэзии,
что можно увидать хотя бы из таких стишков:
Лишь грамматик Катон, сирена римлян,
И читает и создает поэтов.
Кроме грамматических сочинений он писал также поэмы, из которых
особенно славятся «Лидия» и «Диана». «Лидию» упоминает Тицида:
Кто понимает, для тех «Лидия» - ценная вещь!
«Диану» — Цинна:
Пусть же в долгих веках живет «Диктинна» 2S Катона!
Прожил он до глубокой старости, но в великой бедности, почти в
нищете, и ютился в убогой хижине, после того, как уступил свою тускулан-
<жую виллу кредиторам, о чем пишет Бибакул:
Кто увидит у нашего Катона
Домик, крытый раскрашенной дранкой,
С парой грядок под стражею Приапа, -
Подивится, какой такой наукой
Он дошел до великого уменья
Полуфунтом муки, да кочерыжкой,
Да двумя виноградными гроздями
Пропитаться до старости глубокой.
И потом:
О грамматиках и риторах
225
Друг мой Галл, а Катоново именье
Все с торгов распродал заимодавец!
Удивительно, как такой наставник,
Знаменитый грамматик, стихотворец,
Находивший решенья всех вопросов,
Не нашел поручителя себе же,-
То-то ум Зенодота, дух Кратета!
(12) Корнелий Эпикад, вольноотпущенник диктатора Луция
Корнелия Суллы и служитель при священнодействиях авгуров, был также
любимцем его сына Фавста, и поэтому объявлял себя не иначе как
отпущенником их обоих. Последнюю книгу сочинения Суллы о его деяниях,
оставшуюся незавершенной, он дополнил сам.
(13) Стаберий Эрот, родом сириец24, купленный с торгов и
отпущенный благодаря его ученым занятиям, обучал в числе прочих Брута и
Кассия. Некоторые сообщают, что он был настолько благороден, что во
времена Суллы безвозмездно и без всякого вознаграждения принимал в
обучение детей репрессированных.
(14) Курций Никий долго состоял при Гнее Помпее и Гае Меммии;
но когда он передал жене Помпея любовную записку Меммия, и она
его выдала, Помпеи на него рассердился и выгнал из дома. Он был
близок к Цицерону, в письме которого25 к Долабелле вот что читаем о нем:
«В Риме не происходит ничего такого, что ты, как я понимаю, желал бы
знать, если только тебе не безынтересно, что я стал судьей между нашим
Никием и Видием. Один, как я полагаю, предъявляет долговую расписку
в двух строчках, другой, как Аристарх, отмечает их обелом2*. Мне,
словно древнему критику, предстоит судить, подлинные они или
подложные». И к Аттику: «Ты пишешь о Никии; если бы я был в состоянии
наслаждаться его образованностью, я хотел бы видеть его больше, чем
кого бы то ни было другого. Но уединение и бездеятельность — вот мой
удел. Кроме того, ты знаешь слабость здоровья, изнеженность,
привычный образ жизни нашего Никия. Зачем же мне утомлять его, если он
не может Дменя обрадовать? Тем не менее, его желание приятно мне»,
Книгу Никия о Луцилии одобрял даже Сантра.
(15) Леней, вольноотпущенник Помпея Великого и спутник его почти
во всех .^походах, после смерти его и его сыновей жил преподаванием;
школа его была в Каринах ", возле храма Земли, в тех местах, где
раньте был дом Помпеев. Он был так предан памяти своего патрона, что
историка Саллюстия28, написавшего, что с виду Помпеи был скромен,
а в душе бесстыден, он обругал в жестокой сатире, заявляя, что тот —
обжора, развратник, негодяй и бродяга, чудовище в жизни и в сочинениях,
а сверх того — невежественный похититель выражений Катона и древних.
Передают, что его захватили в рабство еще ребенком, но он бежал из
оков на родину, а потом, изучив благородные науки, предложил за себя
выкуп, но за дарования и ученость был отпущен на волю безвозмездно.
(16) Квинт Цецилий Эпирот, уроженец Тускула, был отпущенником
римского всадника Аттика, с которым переписывался Цицерон, и учите-
θ Заказ № 1270
226
Дополнения
лем его дочери, жены Марка Агриппы. Отстраненный по подозрению н
недостойных сношениях с ней, он переселился к Корнелию Галлу и жил
с ним в большой близости; Август видел в этом одно из тягчайших
преступлений ,Галла. После осуждения и смерти Галла он открыл школу,
но брал в обучение лишь немногих, и не подростков, а только
юношей 29,— кроме тех случаев, когда положение отца не позволяло
отказать. Говорят, что он первый начал без подготовки спорить по-латынв
и первый стал читать с учениками Вергилия и других новых поэтов,
о чем свидетельствует и стишок Домиция Марса 30:
Ты, Эпирот, кормилица новорожденных поэтов!
(17) Марк Веррий Флакк, вольноотпущенник, особенно прославился
способом своего преподавания. Чтобы развить способности учеников, он
имел обыкновение устраивать состязания между ними, подбирая равных
но дарованию, причем предлагал не только предмет для сочинения, но и
награду для победителя; наградой бывала какая-нибудь древняя книга,
прекрасная или редкая. Поэтому Август избрал его наставником для
своих внуков, и он со всей школой перебрался на Палатив, но с
условием больше не принимать новых учеников; преподавал он там в атрии
дома Катулов, который составлял тогда часть дворца, и получал в год
сто тысяч сестерциев. Умер он в преклонном возрасте при Тиберии,
Статуя его находится в Пренесте в верхней части форума, невдалеке от
полукруглого портика, где он вырезал для обозрения на мраморной доске
составленный им календарь.
(18) Луций Крассиций из Тарента, вольноотпущенник, имел прозви
ще Пасикл, но вскоре переименовал себя в Пансу. Сначала он был близок
к сцене и помогал мимографам, затем преподавал в школе 31 и, наконец,
издав комментарий к «Смирне» 32, прославился настолько, что об этом
писали так:
Только Крассицию Смирна доверить судьбу согласилась:
Прочь, неученые, прочь - ;>то союз не для вас!
Только Крассиция Смирна своим объявит супругом:
Тайна ее красоты ведома только ему.
Однако, будучи уже наставником многих знатных особ, в том числе Юла
Антония, сына триумвира, и соперничая уже с самим Веррием Флакком.
он вдруг распустил школу и примкнул к ученикам философа Квинта
Секстия.
(19) Скрибоний Афродисий, раб и ученик Орбилия, впоследствии был
выкуплен и отпущен на волю Скрибонией, дочерью Либона, разведен
ной женой Августа; он преподавал одновременно с Веррием и даже на
писал возражение на его книги «О правописании», не упустив случая
надеть его нрав и научные занятия.
(20) Гай Юлий Гигин, вольноотпущенник Августа, по происхожде
нию испанец (хотя некоторые считают, что он был александрийцем, и что
его привез ребенком в Рим Цезарь после взятия Александрии), был
прилежным слушателем и подражателем греческого грамматика Корнелия
Александра, которого многие называют Полигистором за его осведомлен
О грамматиках и риторах
227
ность в области древностей, а некоторые — Историей. Он заведовал Па-
латинской библиотекой33, но это не мешало ему иметь много учеников
Был он очень близок с поэтом Овидием и историком Клодием Лицином,
консуляром; последний сообщает, что Гигин умер в крайней бедности,
и что он до последних дней помогал ему своими средствами.
Отпущенником его был Юлий Модест, следовавший по стопам патрона в учености
и в занятиях.
(21) Гай Мелисс из Сполеция был свободнорожденным, но его
родители, поссорившись, подкинули его. Стараниями и заботой воспитателя
он приобрел глубокие знания и был подарен Меценату в качестве
грамматика. Когда он увидел, что Меценат к нему благоволит и относится
дружески, то, хотя мать и признала его, он остался в рабстве,
предпочитая настоящее свое положение тому, какое следовало ему по
происхождению. За это он вскоре был отпущен на волю и даже зошел в доверие
к Августу. По распоряжению Августа он принял на себя приведение в
порядок библиотеки в портике Октавии 34. На шестидесятом году, по его
собственным словам, он решил сочинить книжки «Безделок», которые
теперь называются «Шутками», и составил их сто пятьдесят, а
впоследствии прибавил к ним и новые, различного содержания. Он создал и но
вый род тогат, назвав их трабеатами 35.
(22) Марк Помпоний Марцелл, докучнейший блюститель латинского
языка, в одной защитительной речи (ибо иногда он вел и судебные дела)
так долго разбирал допущенную противником погрешность в языке, что
Кассий Север, обратись к судьям, попросил отсрочки, чтобы его
подзащитный мог нанять себе другого грамматика, так как, по-видимому, пред
метом дальнейших прений будет не справедливость, а погрешность в
языке. Он же сказал, порицая одно выражение в речи Тиберия, тогда
как Атей Капитон утверждал, что оно истинно латинское, а если и нет,
то благодаря императору станет таковым: «Лжет Капитон; ты можешь,
Цезарь, дать право гражданства людям, но не слову». На то, что когда-то
он был кулачным бойцом, указывает Азиний Галл в эпиграмме на него:
«Голову влево!» зв - учил, а теперь языку обучает:
Как хорошо языку в пасти, беззубой от драк!
(23) Квинт Реммий Палемон из Виценции был доморощенным рабом
одной женщины; говорят, что сначала он был ткачом, а потом приобрел
знания, сопровождая хозяйского сына в школу. Впоследствии, отпущен
ный на волю, он преподавал в Риме и считался первым среди граммати
ков, хотя был запятнан всеми пороками и хотя Тиберий, а затем Клав
дий во всеуслышанье предупреждали, что ему меньше, чем кому-нибудь,
можно доверить воспитание мальчиков и юношей. Но он привлекал людей
как острой (памятью, так и легкостью речи; он даже сочинял стихи беа
подготовки и писал их разными необычными размерами. Был он так за
посчив, что Марка Варрона обзывал свиньей; провозглашал, что с ниа*
науки родились и с ним умрут; что имя его упоминается в «Буколиках»
не случайно, ибо Вергилий предугадывал, что будет некий Палемон3"
судьей всех поэтов и поэм; хвастался даже тем, что однажды разбойнв
8*
228
Дополнения
ки не тронули его из уважения к его славе. Он вел настолько роскошную
жизнь, что принимал ванну по нескольку раз в день, и ему даже не
хватало доходов, хотя он и получал четыреста тысяч в год от школы и почти
столько же от личного имущества: о последнем он очень заботился, со*
держал несколько портняжных мастерских и обрабатывал свои поля так,
что посаженные его рукой лозы приносили, как известно, по 360
гроздьев 38. Он пылал исключительной, вплоть до неприличия39, страстью к
женщинам; говорят также, что один человек, которого он преследовал
поцелуями, когда тот не мог убежать от него в толпе, так съязвил ему
в ответ: «Разве ты хочешь, учитель, обсасывать каждого, как только
увидишь, что он торопится?»
(24) Марк Валерий Проб из Берита долгое время добивался чина
центуриона и, наконец, наскуча этим, занялся науками. В провинции у
грамматиста он прочитал когда-то несколько старых книг — там до сих
пор жива память о древних, еще не совсем исчезнувшая, как в Риме.
Теперь он прилежно вернулся к ним, а затем пожелал познакомиться и
с другими; и хотя все относились к этому презрительно и считали
чтение скорее позором, чем славой и пользой, он остался при своем решении.
Собрав много рукописей, он их тщательно исправил, разметил и снабдил
примечаниями; занимался он только этой и никакой другой отраслью
грамматики. У него было несколько скорее последователей, чем
учеников40: он никогда не преподавал так, чтобы слыть учителем, а вместо
того обычно беседовал с одним-двумя, самое большее с тремя-четырьмя
из них, отдыхая с ними в послеполуденные часы и между долгими и
скучными беседами что-нибудь читая, да и то редко. Изданные им
работы немногочисленны, невелики и посвящены