Жизнь двенадцати Цезарей
в день консульских выборов глашатай по ошибкеобъявил его народу не будущим консулом, а будущим императором.
(5) После междоусобной войны свирепость его усилилась еще более.
Чтобы выпытывать у противников имена скрывающихся сообщников, он
придумал новую пытку: прижигал им срамные члены, а некоторым
отрубал руки. Как известно, из видных заговорщиков помилованы были
только двое, трибун сенаторского звания43 и центурион: стараясь доказать
свою невиновность, они притворились порочными развратниками,
презираемыми за это и войском и полководцем.
И. Свирепость его была не только безмерной, но к тому же
изощренной и коварной. Управителя, которого он распял на кресте, накануне он
пригласил к себе в опочивальню, усадил на ложе рядом с собой, отпустил
успокоенным и довольным, одарив даже угощеньем со своего стола. Ар-
рецина Клемента, бывшего консула, близкого своего друга и соглядатая,
он казнил смертью, но перед этим был к нему милостив не меньше, если
не больше, чем обычно, и в последний его день, прогуливаясь с ним
вместе и глядя на доносчика, его погубившего, сказал: «Хочешь, завтра мы
послушаем этого негодного раба?» (2) А чтобы больнее оскорбить
людское терпение, все свои самые суровые приговоры начинал он заявлением
о своем милосердии, и чем мягче было начало, тем вернее был жестокий
конец. Нескольких человек, обвиненных в оскорблении величества, он
представил на суд сената, объявив, что хочет на этот раз проверить,
очень ли его любят сенаторы. Без труда он дождался, чтобы их осудили
на казнь по обычаю предков 4\ но затем, устрашенный жестокостью
наказания, решил унять негодование такими словами — не лишним будет
привести их в точности: «Позвольте мне, отцы сенаторы, во имя вашей
любви ко мне, попросить у вас милости, добиться которой, я знаю, будет
нелегко: пусть дано будет осужденным самим избрать себе смерть, дабы
вы могли избавить глаза от страшного зрелища, а люди поняли, что в
сенате присутствовал и я».
12. Истощив казну издержками на постройки, на зрелища, на
повышенное жалование солдатам, он попытался было умерить хотя бы
военные расходы, сократив количество войска, но убедился, что этим только
открывает себя нападениям варваров, а из денежных трудностей не выхо-
Домициан
215
днт; и тогда без раздумья он бросился обогащаться любыми средствами.
Имущества живых и мертвых захватывал он повсюду, с помощью каких
угодно обвинений и обвинителей: довольно было заподозрить малейшее
слово или дело против императорского величества. (2) Наследства он
присваивал самые дальние, если хоть один человек объявлял, будто
умерший при нем говорил, что хочет сделать наследником цезаря. С особой
суровостью по сравнению с другими взыскивался иудейский налог 45: им
облагались и те, кто открыто вел иудейский образ жизни, и те, кто
скрывал свое происхождение, уклоняясь от наложенной на это племя дани.
Я помню, как в ранней юности при мне в многолюдном судилище
прокуратор осматривал девяностолетнего старика, не обрезан ли он.
(3) Скромностью он не отличался с молодых лет, был самоуверен и
груб на словах и в поступках. Когда Ценида, наложница его отца, воро-
тясь из Истрии, хотела его поцеловать, как обычно, он подставил ей
руку; а рассердившись, что зять его брата 4в тоже одевает слуг в белое,
он воскликнул:
Не хорошо многовластье!...47
13. А достигнув власти, он беззастенчиво хвалился в сенате, что это
он доставил власть отцу и брату, а они лишь вернули ее ему; принимая
к себе жену после развода, он объявил в эдикте, что вновь возводит ее на
священное ложе; а в амфитеатре в день всенародного угощения с
удовольствием слушал клики: «Государю и государыне слава!» 4в Даже на
Капитолийском состязании, когда Пальфурий Сура, изгнанный им из
сената, получил венок за красноречие, и все вокруг с небывалым
единодушием умоляли вернуть его в сенат, он не удостоил их ответом, и только
через глашатая приказал им смолкнуть. (2) С не меньшей гордыней он
начал однажды правительственное письмо от имени прокураторов такими
словами: «Государь наш и бог повелевает...» — и с этих пор повелось
называть его и в письменных и в устных обращениях только так. Статуи
υ свою честь он дозволял ставить на Палатине только золотые и
серебряные, и сам назначал их вес ". Ворота и арки, украшенные колесницами
н триумфальными отличиями, он строил по всем кварталам города в
таком множестве, что на одной из них появилась греческая надпись:
«Довольно!»™ (3) Консулом он был семнадцать раз51, как никто до него,
в том числе семь раз подряд, год за годом; но все эти консульства были
только званием, обычно он оставался в должности только до январских ид
и никогда дольше майских календ". А после двух триумфов он принял
прозвище Германика и переименовал по своим прозвищам месяцы
сентябрь и октябрь в Германии и Домициан, так как в одном из этих
месяцев он родился, а в другом стал императором.
14. Снискав всем этим всеобщую ненависть и ужас, он погиб,
наконец, от заговора ближайших друзей и вольноотпущенников 53, о котором
знала и его жена. Год, день и даже час и род своей смерти давно уже
не были для него тайной: еще в ранней молодости все это ему
предсказали халдеи, и когда однажды за обедом он отказался от грибов, отец его
даже посмеялся при всех, что сын забыл о своей судьбе и боится иного
216
Светоний. Жизнь 12 цезарей
больше, чем меча. (2) Поэтому жил он в вечном страхе и трепете, и
самые ничтожные подозрения повергали его в несказанное волнение. Даже
эдикт о вырубке виноградников он, говорят, не привел в исполнение
только потому, что по рукам пошли подметные письма с такими стихами:
Как ты, козел, ни грызи виноградник, вина еще хватит
Вдоволь напиться, когда в жертву тебя принесут 54.
(3) Тот же страх заставил его, великого охотника до всяческих почестей,
отвергнуть новое измышление сената, когда постановлено было, чтобы в
каждое его консульство среди ликторов и посыльных его сопровождали
римские всадники во всаднических тогах "ис боевыми копьями.
(4) С приближением грозящего срока он день ото дня становился все
более мнительным. В портиках, где он обычно гулял, он отделал стены
блестящим лунным камнем 5в, чтобы видеть по отражению все, что
делается у него за спиной. Многих заключенных он допрашивал только сам
я наедине, держа своими руками их цепи. Чтобы дать понять
домочадцам, что даже с добрым намереньем преступно поднимать руку на
патрона, он предал смертной казни Эпафродита, своего советника по делам
прошений, так как думали, что это он своею рукою помог всеми
покинутому Нерону покончить с собой. 15. Наконец, он убил по самому
ничтожному подозрению своего двоюродного брата Флавия Клемента чуть ли не
во время его консульства ", хотя человек это был ничтожный и ленивый,
и хотя его маленьких сыновей он сам открыто прочил в свои наследники,
переименовав одного из них в Веспасиана, а другого в Домициана.
Именно этим он больше всего ускорил свою гибель.
(2) Уже восемь месяцев подряд в Риме столько видели молний и о
-стольких слышали рассказы, что он, наконец, воскликнул: «Пусть же
разит, кого хочет!» Молнии ударяли в Капитолий, в храм рода Флавиев,
в Палатинский дворец и его собственную спальню, буря сорвала надпись
с подножия его триумфальной статуи и отбросила к соседнему
памятнику, дерево, которое было опрокинуто и выпрямилось еще до прихода
Веспасиана к власти ", теперь внезапно рухнуло вновь. Пренестинская
Фортуна ", к которой он во все свое правление обращался каждый
новый год, и которая всякий раз давала ему один и тот же добрый ответ,
дала теперь самый мрачный, вещавший даже о крови. (3) Минерва,
которую он суеверно чтил, возвестила ему во сне, что покидает свое
святилище и больше не в силах оберегать императора: Юпитер отнял у нее
оружие. Но более всего потрясло его пророчество и участь астролога Аск-
летариона. На него донесли, что он своим искусством предугадывает и
разглашает будущее, и он не отрицал; а на вопрос, как же умрет он сам,
юн ответил, что скоро его растерзают собаки. Домициан приказал тотчас
его умертвить, но для изобличения лживости его искусства похоронить с
величайшей заботливостью. Так и было сделано; но внезапно налетела
буря, разметала костер, и обгорелый труп разорвали собаки; а
проходивший мимо актер Латин приметил это и вместе с другими дневными
новостями рассказал за обедом императору.
16. Накануне гибели ему подали грибы; он велел оставить их на завт-
Домициан
217
ра, добавив: «Если мне суждено их съесть»; и обернувшись к
окружающим, пояснил, что на следующий день Луна обагрится кровью в знаке
Водолея, и случится нечто такое, о чем будут говорить по всему миру.
Около полуночи он вдруг вскочил с постели в страшном испуге. Наутро
к нему привели германского гадателяв0, который на вопрос о молнии
предсказал перемену власти; император выслушал его и приговорил к
смерти. (2) Почесывая лоб, он царапнул по нарыву, брызнула кровью
«Если бы этим и кончилось!»—проговорил он. Потом он спросил,
который час; был пятый, которого он боялся, но ему нарочно сказали, что
шестой61. Обрадовавшись, что опасность миновала, он поспешил было в
баню, но спальник Парфений остановил его, сообщив, что какой-то
человек хочет спешно сказать ему что-то важное. Тогда, отпустивши всех, оп
вошел в спальню и там был убит.
17. О том, как убийство было задумано и выполнено, рассказывают
так. Заговорщики еще колебались, когда и как на него напасть — в
бане или за обедом; наконец, им предложил совет и помощь Стефан,
управляющий Домициллы, который в это время был под судом за растрату.
Во избежание подозрения он притворился, будто у него болит левая рука,
и несколько дней подряд обматывал ее шерстью и повязками, а к
назначенному часу спрятал в них кинжал. Обещав раскрыть заговор, он был
допущен к императору; и пока тот в недоумении читал его записку, он
нанес ему удар в пах. (2) Раненый пытался сопротивляться, нокорпику-
ларий Клодиан62, вольноотпущенник Парфения Максим, декуриоп
спальников Сатур63 и кто-то из гладиаторов набросились на него и
добили семью ударами. При убийстве присутствовал мальчик-раб, обычно
служивший спальным ларам64: он рассказывал, что при первом ударе
Домициан ему крикнул подать из-под подушки кинжал и позвать рабов,
но под изголовьем лежали только пустые ножны, и все двери оказались
на запоре; а тем временем император, сцепившись со Стефаном, долго
боролся с ним на земле, стараясь то вырвать у него кинжал, то
выцарапать ему глаза окровавленными пальцами.
(3) Погиб он в четырнадцатый день до октябрьских календ, на сорок
пятом году жизни и пятнадцатом году власти65. Тело его на дешевых
посилках вынесли могильщики. Филлида, его кормилица, предала его
сожжению в своей усадьбе по Латинской дороге, а останки его тайно
принесла в храм рода Флавиев и смешала с останками Юлии, дочери Тита,
которую тоже выкормила она.
18. Росту он был высокого, лицо скромное, с ярким румянцем, глаза
большие, но слегка близорукие. Во всем его теле были красота и
достоинство, особенно в молодые годы, если не считать того, что пальцы на но
гах были кривые; но впоследствии лысина 66, выпяченный живот и
тощие ноги, исхудавшие от долгой болезни, обезобразили его. (2) Он
чувствовал, что скромное выражение лица ему благоприятствует, и однажды
даже похвастался в сенате: «До сих пор, по крайней мере, вам не
приходилось жаловаться на мой вид и нрав...» Зато лысина доставляла ем^
много горя, и если кого-нибудь другого в насмешку или в обиду
попрекали плешью, он считал это оскорблением себе. Он издал даже книжку ои
218
Светоний. Жизнь 12 цезарей
уходе за волосами, посвятив ее другу, и в утешение ему и себе вставил
в нее такое рассуждение:
«Видишь, каков я и сам и красив и величествен видом?*1 —
А ведь мои волосы постигла та же судьба! Но я стойко терплю, что куд
рям моим суждена старость еще в молодости. Верь мне, что ничего нет
пленительней красоты, но ничего нет и недолговечней ее».
19. Утомлять себя он не любил: недаром он избегал ходить по городу
пешком, а в походах и поездках редко ехал на коне, и чаще в носилках.
С тяжелым оружием он вовсе не имел дела, зато стрельбу из лукавя
очень любил. Многие видели не раз, как в своем Альбанском поместье он
поражал из лука по сотне зверей разной породы, причем некоторым
нарочно метил в голову, так, чтобы две стрелы, вонзившись, торчали, как
рога. А иногда он приказывал мальчику стать поодаль и подставить вме
сто цели правую ладонь, раздвинув пальцы, и стрелы его летели так
метко, что пролетали между пальцами, не задев.
20. Благородными искусствами он в начале правления пренебрегал
Правда, когда при пожаре погибли библиотеки в\ он не жалел денег на
их восстановление, собирал списки книг отовсюду и посылал в
Александрию людей для переписки и сверки. Однако ни знакомства с историей
или поэзией, ни простой заботы о хорошем слоге он не обнаруживал
никогда: кроме записок и указов Тиберия Цезаря70,