Жизнь двенадцати Цезарей
во дворец виднейших граждан, держал сними недолгий совет и потом весь остаток дня показывал им водяные
органы нового и необычайного вида, объяснял их в подробностях,
рассуждал об устройстве и сложности каждого и даже обещал выставить
их в театре, ежели Виндексу будет угодно.
42. Когда же он узнал, что и Гальба с Испанией отложился от него,
он рухнул и в душевном изнеможении долго лежал как мертвый, не
говоря ни слова; а когда опомнился, то, разодрав платье, колотя себя по
голове, громко вскричал, что все уже кончено. Старая кормилица
утешала его, напоминая, что и с другими правителями такое бывало; но он
отвечал, что его судьба — небывалая и неслыханная: при жизни он
теряет императорскую власть. (2) Тем не менее от обычной своей
распущенности и праздности он нимало не отказался: более того, когда из
провинции пришли какие-то хорошие вести, он на роскошном пиру
пропел игриво сложенные песенки про вождей восстания, сопровождая их
телодвижениями, и их тотчас подхватили повсюду. А когда он
потихоньку явился в театр на представление, где большой успех имел один актер,
он послал сказать актеру: «Ты пользуешься тем, что император
занят» 155.
43. В самом начале восстания, говорят, он лелеял замыслы самые
чудовищные, но вполне отвечавшие его нраву. Всех начальников провинций
и войска он хотел убить и сменить как соучастников и
единомышленников заговора; всех изгнанников и всех живших в Риме галлов
перерезать — одних, чтобы не примкнули к восстанию, других как сообщников
и пособников своих земляков; галльские провинции отдать на
растерзание войскам; весь сенат извести ядом на пирах; столицу поджечь, а на
улицы выпустить диких зверей, чтобы труднее было спастись. (2)
Отказавшись от этих замыслов — не столько из стыда, сколько из-за
неуверенности в успехе — и убедившись, что война неизбежна, он сместил
Нерон
Ш
обоих консуловlje раньше срока и один занял их место, ссылаясь на
пророчество, что Галлию может завоевать только консул. И уже вступив
в должность, уходя однажды с пира, поддерживаемый друзьями, он
заявил, что как только они будут в Галлии, он выйдет навстречу войскам
безоружный и одними своими слезами склонит мятежников к раскаянью,
а на следующий день, веселясь среди общего веселья, споет победную
песнь, которую должен сочинить заранее.
44. Готовясь к походу, он прежде всего позаботился собрать телеги
для перевозки театральной утвари, а наложниц, сопровождавших его,
остричь по-мужски и вооружить секирами и щитами, как амазонок.
Потом он объявил воинский набор по городским трибам, но никто годный
к службе не явился; тогда он потребовал от хозяев известное число рабов
и отобрал из челяди каждого только самых лучших, не исключая даже
управляющих и писцов. (2) Всем сословиям приказал он пожертвовать
часть своего состояния, а съемщикам частных домов и комнат — немедля
принести годовую плату за жилье в императорскую казну. С великой
разборчивостью и строгостью он требовал, чтобы монеты были
неистертые, серебро переплавленное, золото пробованное; и многие даже
открыто отказывались от всяких приношений, в один голос предлагая ему
лучше взыскать с доносчиков выданные им награды. 45. Еще более стал он
пенавистен, стараясь нажиться и на дороговизне хлеба: так, однажды в
голодное время александрийский корабль, о прибытии которого было
объявлено, оказался нагружен песком 157 для гимнастических состязаний.
(2) Всем этим он возбудил такое негодование, что не было
оскорблений, какими бы его не осыпали. На макушку его статуи привязали
хохол 158 с греческой надписью: «Вот и настоящее состязание! Теперь не
сдобровать!» 159. Другой статуе на шею повесили мех с надписью:
«Сделал я все, что мог; но ты мешка не минуешь» 1в0. На колоннах писали,
что своим пением он разбудил галльского петуха ,β1. А по ночам многие
нарочно затевали ссоры с рабами и без устали призывали Заступника 1βζ.
46. Пугали его также и явно зловещие сновидения, гадания и
знаменья как старые, так и новые. Никогда раньше он не видел снов; а
после убийства матери ему стадо сниться, что он правит кораблем, и
кормило от него ускользает, что жена его Октавия увлекает его в черный
мрак, что его то покрывают стаи крылатых муравьев, то обступают и
теснят статуи народов, что воздвигнуты в Помпеевом театре1вз, и что
его любимый испанский скакун164 превратился сзади в обезьяну, а
голова осталась лошадиной и испускала громкое ржание. (2) В· Мавзолее
сами собой распахнулись двери и послышался голос, зовущий Нерона
по имени. В январские календы только что украшенные статуи Ларов
обрушились как раз, когда им готовились жертвы; при гадании Спор
поднес ему в подарок кольцо с резным камнем, изображавшим
похищение Прозерпины105; во время принесения обетов при огромном стечении
всех сословий с трудом отыскались ключи от Капитолия. (3) Когда в
сенате читалась его речь против Виндекса, где говорилось, что
преступники понесут наказание и скоро примут достойную гибель, со всех
сторон раздались крики: «Да будет так, о Август!» Замечено было даже,
6·
164
Светоний. Жизнь 12 цезарей
что последняя трагедия, которую он пел перед зрителями, называлась
«Эдип-изгнанник» и заканчивалась стихом:
Жена, отец и мать мне умереть велят.
47. Между тем, пришли вести, что взбунтовались и остальные войска.
Узнав об этом во время пира, он изорвал донесение, опрокинул стол106,
разбил оземь два любимых своих кубка ie7s которые называл
«гомерическими», так как резьба на них была из поэм Гомера, и взяв у Лукусты
яд в золотом ларчике, отправился в Сервилиевы сады168. Самых
надежных вольноотпущенников он отправил в Остию готовить корабли, а сам
стал упрашивать преторианских трибунов и центурионов сопровождать
его в бегстве. (2) Но те или уклонялись или прямо отказывались, а один
даже воскликнул:
Так ли уж горестна смерть? ..1в9
Тогда он стал раздумывать, не пойти ли ему просителем к парфянам или
к Гальбе, не выйти ли ему в черном платье к народу, чтобы с
ростральной трибуны в горьких слезах молить прощенья за все, что было, а если
умолить не удастся, то выпросить себе хотя бы наместничество над
Египтом. Готовую речь об этом нашли потом в его ларце; удержал его, по-
видимому, страх, что его растерзают раньше, чем он достигнет форума.
(3) Дальнейшие размышления отложил он на следующий день. Но
среди ночи, проснувшись, он увидел, что телохранители покинули его.
Вскочив с постели, он послал за друзьями, и ни от кого не получив
ответа, сам пошел к их покоям. Все двери были заперты, никто не отвечал;
он вернулся в спальню — оттуда уже разбежались и слуги, унеся даже
простыни, похитив и ларчик с ядом. Он бросился искать гладиатора
Спикула или любого другого опытного убийцу, чтобы от его руки
принять смерть,— но никого не нашел. «Неужели нет у меня ни друга,
ни недруга?» — воскликнул он и выбежал прочь, словно желая
броситься в Тибр.
48. Но первый порыв прошел, и он пожелал найти какое-нибудь
укромное место, чтобы собраться с мыслями. Вольноотпущенник Фаон
предложил ему свою усадьбу между Соляной и Номентанской дорогами,
на четвертой миле от Рима. Нерон, как был, босой, в одной тунике,
накинув темный плащ, закутав голову и прикрыв лицо платком, вскочил
на коня; с ним было лишь четверо спутников 170, среди них — Спор.
(2) С первых же шагов удар землетрясения и вспышка молнии
бросили его в дрожь. Из ближнего лагеря до него долетели крики солдат,
желавших гибели ему, а Гальбе — удачи. Он слышал, как один из
встречных прохожих сказал кому-то: «Они гонятся за Нероном»; другой
спросил: «А что в Риме слышно о Нероне?» Конь шарахнулся от запаха
трупа на дороге, лицо Нерона раскрылось, какой-то отставной преторианец
узнал его и отдал ему честь.
(3) Доскакав до поворота, они отпустили коней, и сквозь кусты и
терновник, по тропинке, проложенной через тростник, подстилая под
ноги одежду, Нерон с трудом выбрался к задней стене виллы. Тот же
Нерон
16S
Фаон посоветовал ему до поры укрыться в яме, откуда брали песок,
но он отказался идти живым под землю. Ожидая, пока пророют тайный
ход на виллу, он ладонью зачерпнул напиться воды из какой-то лужи и
произнес: «Вот напиток171 Нерона!» (4) Плащ его был изорван о
терновник, он обобрал с него торчавшие колючки, а потом на четвереньках
через узкий выкопанный проход добрался до первой каморки и там
бросился на постель, на тощую подстилку, прикрытую старым плащом. Ему
захотелось есть и снова пить: предложенный ему грубый хлеб он отверг,
но тепловатой воды немного выпил.
49. Все со всех сторон умоляли его скорее уйти от грозящего позора.
Он велел снять с него мерку и по ней вырыть у него на глазах могилу,
собрать куски мрамора, какие найдутся, принести воды и дров172, что
бы управиться с трупом. При каждом приказании он всхлипывал и все
время повторял: «Какой великий артист погибает!» (2) Пока он медлил.
Фаону скороход принес письмо; выхватив письмо, он прочитал, что сенат
объявил его врагом и разыскивает, чтобы казнить по обычаю предков.
Он спросил, что это за казнь; ему сказали, что преступника раздевают
донага, голову зажимают колодкой, а по туловищу секут розгами до
смерти. В ужасе он схватил два кинжала, взятые с собою, попробовал острие
каждого, потом опять спрятал, оправдываясь, что роковой час еще не-
наступил. (3) То оп уговаривал Спора начинать крик и плач, то просил,
чтобы кто-нибудь примером помог ему встретить смерть, то бранил себя
за нерешительность такими словами: «Живу я гнусно, позорно -
не к лицу Нерону, не к лицу — нужно быть разумным в такое время —
ну же, мужайся/^ Уже приближались всадники, которым было поручено
захватить его живым. Заслышав их, он в трепете выговорил:
Коней, стремительно скачущих, топот мне слух поражает.173
и с помощью своего советника по прошениям, Эпафродита, вонзил себо
в горло меч. (4) Он еще дышал, когда ворвался центурион, и, зажав
плащом его рану, сделал вид, будто хочет ему помочь. Он только и мог
ответить «Поздно!»—и: «Вот она, верность!»—и с этими словами
испустил дух. Глаза его остановились и выкатились, на них ужасно было
смотреть.
Своих спутников он прежде всего и больше всего умолял, чтобы
голова его никому не досталась и, чтобы тело его, во что бы то ни стало,
было сожжено целиком. Дозволение на это дал Икел, вольноотпущенник
Гальбы, в начале мятежа брошенный в тюрьму и только что
освобожденный. 50. Погребение его обошлось в двести тысяч. Завернут он был в
белые ткани, шитые золотом, которые надевал в новый год. Останки его
собрали кормилицы Эклога и Александрия и наложница Акта, похоронив
их в родовой усыпальнице Домициев, что на Садовом холме1П со сто
роны Марсова поля. Урна его в усыпальнице была сделана из красного
мрамора, алтарь над ней —из этрусского175, ограда вокруг —из фасос
ского.
51. Росту он был приблизительно среднего, тело —в пятнах и с дур
ным запахом, волосы рыжеватые, лицо скорее красивое, чем приятное.
166
Светоний. Жизнь 12 цезарей
глаза серые и слегка близорукие, шея толстая, живот выпирающий,
ноги очень тонкие. Здоровьем он пользовался отличным: несмотря на
безмерные излишества, за четырнадцать лет он болел только три раза,
да и то не отказывался ни от вина, ни от прочих своих привычек. Вид
и одеяния его были совершенно непристойны: волосы он всегда завивал
рядамиΙ7β, а во время греческой поездки даже отпускал их на затылке,
одевался он в застольное шелковое платье177, шею повязывал платком
и так выходил к народу, распоясанный и необутый.
52. Благородные науки он в детстве изучал почти все; только от
философии отклонила его мать, уверяя, что для будущего правителя это
помеха, а от изучения древних ораторов — Сенека, желавший, чтобы его
ученик дольше сохранил восторг перед наставником. Поэтому он
обратился к поэзии, сочиняя стихи охотно и без труда. Неправы те 17\ кто
думает, будто он выдавал чужие сочинения за свои: я держал в руках таб
лички и тетрадки с самыми известными его стихами, начертанными его
собственной рукой, и видно было, что они не переписаны с книги или
с голоса, а писались тотчас, как придумывались и сочинялись,— столько
в них помарок, поправок и вставок. С немалым усердием занимался он
также живописью и ваянием.
53. Но более всего его увлекала жажда успеха, и он ревновал ко
всем, кто чем бы то ни было возбуждал внимание толпы. Ходил слух,
что после своих театральных побед он собирался через положенные пять
лет выступить в Олимпии атлетом:, действительно, борьбою он занимался
постоянно, а в Греции при всех гимнастических состязаниях на
стадионах он непременно занимал место на земле между судей, и если какая
пара в борьбе отходила слишком далеко, он своими руками толкал ее на
место. Сравнявшись, по общему признанию, с Аполлоном в пении и с
Солнцем в ристании, собирался он помериться и с Геркулесом в его
подвигах: говорят, что наготове был и лев, на которого он должен был
выйти перед народом в амфитеатре голым и убить его палицей или за