Жизнь двенадцати Цезарей
звездами плаще, с олимпийским венком на голове и пифийским" —в правой руке; впереди несли остальные венки с надписями, где, над кем
и в каких трагедиях или песнопениях он одержал победу, позади, как
в овации, шли его хлопальщики, крича, что они служат Августу и
солдатами идут в его триумфе. (2) Он прошел через Большой цирк, где снес
для этого аркум, через Велабр, форум, Палатин и храм Аполлона;
на всем его пути люди приносили жертвы, кропили дорогу шафраном,
подносили ему ленты, певчих птиц и сладкие яства. Священные венки 87
он повесил в своих опочивальнях возле ложа, и там же поставил свои
статуи в облачении кифаре да; с таким изображением он даже отчеканил
монету. (3) Но и после этого он нимало не оставил своего усердия и
старания: ради сохранения голоса он даже к солдатам всегда обращался
лишь заочно или через глашатая; занимался ли он делами или отдыхал,
при нем всегда находился учитель произношения, напоминавший ему,
что надо беречь горло и дышать через платок. И многих он объявлял
своими друзьями или врагами, смотря по тому, охотно или скупо они
ему рукоплескали.
26. Наглость, похоть, распущенность, скупость, жестокость его
поначалу проявлялись постепенно и незаметно, словно юношеские
увлечения, но уже тогда всем было ясно, что пороки эти — от природы,
а не от возраста. Бдва смеркалось, как он надевал накладные волосы
или войлочную шапку и шел слоняться по кабакам или бродить по
переулкам. Забавы его были не безобидны: людей, возвращавшихся с ужина,
он то и дело колотил, а при сопротивлении наносил им раны и
сбрасывал их в сточные канавы; в кабаки он вламывался и грабил, а во дворце
устроил лагерный рынок, где захваченная добыча по частям продавалась
с торгов, а выручка пропивалась. (2) Не раз в таких потасовках ему
могли выбить глаз, а то и вовсе прикончить: один сенатор м избил его чуть
не до смерти за то, что он пристал к его жене. С этих пор он выходил
в поздний час не иначе, как в сопровождении войсковых трибунов,
неприметно державшихся в стороне. Иногда и средь бела дня он в качалке
тайно являлся в театр и с высоты просцения поощрял и наблюдал распри
из-за пантомимов, а когда дело доходило до драк и в ход пускались
камни и обломки скамеек, он сам швырял в толпу чем попало и даже
проломил голову одному претору. 27. Когда же постепенно дурные
наклонности в нем окрепли, он перестал шутить и прятаться и бросился, уже
не таясь, в еще худшие пороки.
(2) Пиры он затягивал с полудня до полуночи, время от времени
освежаясь в купальнях, зимой теплых, летом холодных; пировал он и при
пароде, на искусственном пруду89 или в Большом цирке, где
прислуживали проститутки и танцовщицы со всего Рима. (3) Когда он проплывал
но Тибру в Остию или по заливу в Байи, по берегам устраивались хар-
Нерон
155
чевни, где было все для бражяичанья и разврата, и где одетые
шинкарками матроны отовсюду зазывали его причалить. Устраивал он пиры и за
счет друзей — один из них, с раздачею шелков 90, обошелся в четыре
миллиона сестерциев, а другой, с розовою родою, еще дороже.
28. Мало того, что жил он и со свободными мальчиками и с
замужними женщинами: он изнасиловал даже весталку Рубрию. С
вольноотпущенницей Актой он чуть было не вступил в законный брак, подкупив
нескольких сенаторов консульского звания поклясться, будто она из
царского рода β1. Мальчика Спора он сделал евнухом и даже пытался
сделать женщиной: он справил с ним свадьбу со всеми обрядами, с
приданым и с факелом92, с великой пышностью ввел его в свой дом и жил
с ним как с женой. Еще памятна чья-то удачная шутка: счастливы были
бы люди, будь у Неронова отца такая жена! (2) Этого Спора он одел,
как императрицу, и в носилках возил его с собою и в Греции по
собраниям и торжищам, и потом в Риме по Сигиллариям93, то и дело его
целуя. Он искал любовной связи даже с матерью94, и удержали его
только ее враги 95, опасаясь что властная и безудержная женщина
приобретет этим слишком много влияния. В этом не сомневался никто,
особенно после того, как он взял в наложницы блудницу, которая славилась
сходством с Агриппиной; уверяют даже, будто разъезжая в носилках
вместе с матерью, он предавался с нею кровосмесительной похоти, о чем
свидетельствовали пятна на одежде. 29. А собственное тело он столько
раз отдавал на разврат, что едва ли хоть один его член остался
неоскверненным. В довершение он придумал новую потеху: в звериной шкуре он
выскакивал из клетки, набрасывался на привязанных к столбам голых
мужчин и женщин и, насытив дикую похоть, отдавался
вольноотпущеннику Дорифору9в: за этого Дорифора он вышел замуж, как за него —
Спор, крича и вопя как насилуемая девушка. От некоторых я слышал,
будто он твердо был убежден, что нет на свете человека целомудренного
и хоть в чем-нибудь чистого, и что люди лишь таят и ловко скрывают
свои пороки: поэтому тем, кто признавался ему в разврате, он прощал
и все остальные грехи.
30. Для денег и богатств он единственным применением считал
мотовство: людей расчетливых называл он грязными скрягами, а
беспутных расточителей — молодцами со вкусом и умеющими пожить. В дяде
своем Гае97 больше всего хвалил он и восхищался тем, как сумел он
промотать за малое время огромное наследство Тиберия. (2) Поэтому и
сам он не знал (удержу ни в тратах, ни в щедротах. На Тиридата, хоть
это и кажется невероятным, он тратил по восемьсот тысяч в день, а при
отъезде пожаловал ему больше ста миллионов. Кифареду Менекрату и
гладиатору Спикулу он подарил имущества и дворцы триумфаторов.
Ростовщик Керкопитек Панерот, получивший от него богатейшие
городские и загородные именья, был им погребен почти как царь. (3) Ни
одного платья он не надевал дважды. Ставки в игре делал по четыреста
тысяч сестерциев. Рыбу ловил позолоченной сетью из пурпурных и
красных веревок. А путешествовал не меньше, чем с тысячей повозок: у
мулов были серебряные подковы98, на погонщиках — канузийское сукно,
156
Светоний. Жизнь 12 цезарей
а кругом — толпа скороходов и мавританских всадников" в запястьях
н бляхах.
31. Но более всего был он расточителен в постройках. От Палатина
до самого Эсквилина он выстроил дворец, назвав его сначала
Проходным, а потом, после пожара и восстановления,— Золотым. О размерах
его и убранстве достаточно будет упомянуть вот что. Прихожая в нем
была такой высоты, что в ней стояла колоссальная статуя императора
ростом в сто двадцать футов 10°; площадь его была такова, что тройной
портик по сторонам был в милю длиной; внутри был пруд, подобный морю,
окруженный строеньями, подобными городам, а затем — поля,
пестреющие пашнями, пастбищами, лесами и виноградниками, и на них —
множество домашней скотины и диких зверей101. (2) В остальных покоях все
было покрыто золотом, украшено драгоценными камнями и
жемчужными раковинами; в обеденных палатах потолки были штучные, с
поворотными плитами, чтобы рассыпать цветы, с отверстьями, чтобы рассеивать
ароматы; главная палата была круглая и днем и ночью безостановочно
вращалась 10г вслед небосводу; в банях текли соленые и серные воды.
И когда такой дворец был закончен и освящен, Нерон только и сказал
ему в похвалу, что теперь, наконец, он будет жить по-человечески.
(3) Кроме того, начал он строить купальню от Мизена до Авернского
озера 103, крытую и с портиками по сторонам, в которую хотел отвести
все Байские 104 горячие источники; начал и канал 105 от Аверна до
самой Остии, чтобы можно было туда ездить на судах, но не по морю;
длиною он должен был быть в сто шестьдесят миль, а шириною такой,
чтобы могли разойтись две квинкверемы 10в. Для производства этих
работ он приказал всех ссыльных отовсюду свезти в Италию, и даже
уголовных преступников велел приговаривать только к этим работам.
(4) На эти безумные расходы толкала его не только уверенность в
богатстве империи, но и безумная надежда отыскать под землей
несметные клады: один римский всадник107 уверял его клятвенно, будто в
Африке в огромных пещерах погребены сокровища древней казны,
которую увезла -с собой в бегстве из Тира царица Дидона, и добыть их
можно почти без труда. 32. Когда же эта надежда его обманула, и он,
издержавшись и обеднев почти до нищеты, был вынужден даже солдатам
задерживать жалованье, а ветеранам оттягивать награды,— тогда он
обратился к прямым наветам и вымогательствам.
(2) Прежде всего постановил он, чтобы по завещаниям
вольноотпущенников, без видимой причины,08 носивших имя родственных ему
семейств, он наследовал не половину, а пять шестых имущества; далее,
чтобы по завещаниям, обнаруживающим неблагодарность109 к
императору, все имущество отходило в казну, а стряпчие, написавшие или
составившие эти завещания наказывались; далее, чтобы закону об
оскорблении величества подлежали любые слова и поступкиио, на которые
только найдется обвинитель. (3) Даже подарки, сделанные им в
благодарность за полученные от городов победные венки, он потребовал .назад.
А однажды он запретил носить фиолетовый и пурпурный цвет, сам
подослал на рынок продавца с несколькими унциями этой краски и после
Нерон
157
этого опечатал 1И лавки всех торговцев. Говорят, даже выступая с
пением, он заметил среди зрителей женщину в запрещенном пурпурном
платье и указал на нее своим прислужникам: ее выволокли, и он отнял
у нее не только платье, но и все имущество. (4) Давая поручения, он
всякий раз прибавлял: «А что мне нужно, ты знаешь»,— и — «Будем
действовать так, чтобы ни у кого ничего не осталось». .Наконец, у многих
храмов от отобрал приношения, а золотые и серебряные изваяния отдал
в переплавку —в том числе и статуи богов-Пенатов, восстановленные
впоследствии Гальбой.
33. Злодейства и убийства свои он начал с Клавдия. Он не был
зачинщиком его умерщвления, но знал о хнем и не скрывал этого: так,
белые грибы он всегда с тех пор называл по греческой поговорке «пищей
богов», потому что в белых грибах Клавдию поднесли отраву. Во всяком
случае, преследовал он покойника и речами и поступками, обвиняя его
то в глупости, то в лютости: так, он говаривал, что Клавдий «перестал
блажить среди людей» llz, прибавляя в насмешку лишний слог к слову
«жить»; многие его решения и постановления он отменил, как сделанные
человеком слабоумным и сумасбродным; и даже место его погребального
костра из он обнес загородкой убогой и тонкой.
(2) Британика и\ которому он завидовал, так как у того был
приятнее голос, и которого он боялся, так как народ мог отдать тому
предпочтение в память отца, решился он извести ядом. Этот яд получил он от
некой Лукусты, изобретательницы отрав; но яд оказался слабее, чем
думали, и Британика только прослабило. Тогда он вызвал женщину к себе
и стал избивать собственными руками, крича, что она дала не отраву,
а лекарство. Та оправдывалась, что положила яду поменьше, желая ιοτ-
вести подозрение в убийстве; но он воскликнул: «Уж не боюсь ли я
Юлиева закона!» 115 — и заставил ее тут же, в спальне, у себя на
глазах сварить самый сильный и быстродействующий яд. (3) Отраву
испытали на козле, π он умер через пять часов; перекипятив снова и снова,
ее дали поросенку, и тот околел на месте; тогда Нерон приказал подать
ее к столу и поднести обедавшему с ним Британику. С первого же глотка
тот упал мертвым; а Нерон, солгав сотрапезникам, будто это обычный
припадок падучей, на следующий же день, в проливной дождь,
похоронил его торопливо и без почестей. Лукуста же за сделанное дело
получила и безнаказанность, и богатые поместья, и даже учеников.
34. Мать свою невзлюбил он за то, что она следила и строго судила
его слова и поступки. Сперва он только старался так или иначе
возбудить к ней ненависть, грозясь отказаться от власти и удалиться на
Родос; потом лишил ее всех почестей и власти, отнял воинов и
германских телохранителей, отказал ей от дома и изгнал из дворца; но и тут
пи на миг не давал он ей покоя — нанятые им люди досаждали ей в
Риме тяжбами, а на отдыхе насмешками и бранью, преследуя ее на суше
и на море. (2) Наконец, в страхе перед ее угрозами и неукротимостью,
он решился ее погубить 11в. Три раза он пытался отравить ее, пока не
понял, что она заранее принимает противоядия. Тогда он устроил над
ее постелью штучный потолок, чтобы машиной высвободить его из пазов
158
Светоний. Жизнь 12 цезарей
и обрушить на спящую, но соучастникам не удалось сохранить замысел
ь тайне. Тогда он выдумал распадающийся корабль 117, чтобы погубить
ее крушением или обвалом каюты: притворно сменив гнев на милость,
он самым нежным письмом пригласил ее в Байи, чтобы вместе
отпраздновать Квинкватрии 118, задержал ее здесь на пиру, а триерархам отдал
приказ повредить ее либурнскую галеру11§, будто бы при нечаянном
столкновении; и когда она