Жизнь двенадцати Цезарей
Камилл, начиная мятеж, был уверен, что Клавдия можно запугать и безвойны: он отправил ему письмо, полное надменных оскорблений и угроз,
с требованием оставить власть и частным человеком удалиться на
покой,— и действительно, Клавдий, созвав первых лиц в государстве, стал
делиться с ними сомнениями, не послушаться ли ему Камилла. 36. А
ложный слух о каком-то заговоре привел его в такой ужас, что он и
впрямь попытался отречься от власти. Когда же, как я рассказывал136,
во время жертвоприношения близ него был схвачен человек с кинжалом,
140
Светоний. Жизнь 12 цезарей
то он спешно, через глашатаев 13\ созвал сенат, со слезами и воплями
жаловался на свою долю, на грозящие отовсюду опасности и долго
потом не показывался людям на глаза. Даже пылкую его любовь к
Мессалине заглушил в нем не столько позор унижений, сколько страх перед
опасностью: он подумал, что она добивается власти для своего
любовника Силия, и в жалком трепете бежал в лагерь, всю дорогу только и
спрашивая, крепка ли еще его власть.
37. Не было доноса, не было доносчика столь ничтожного, чтобы он
по малейшему подозрению не бросился защищаться или мстить. Один
из тяжущихся, подойдя к нему с приветствием, отвел его в сторону и
сказал, что видел сон, будто его, императора, кто-то убил; а немного
погодя, словно признав убийцу, указал ему на подходящего с прошеньем
своего противника; и тут же, словно с поличным, того потащили на казнь.
(2) Подобным же образом, говорят, погублен был и Аппий Силан.
Уничтожить его сговорились Мессалина и Нарцисс, поделив роли: один на
рассвете ворвался в притворном смятении в спальню к хозяину, уверяя,
будто видел во сне, как Аппий на него напал; другая с деланным
изумлением стала рассказывать, будто и ей вот уже несколько ночей снится
тот же сон; а когда затем по уговору доложили, что к императору
ломится Аппий, которому накануне было велено явиться в этот самый час,
то это показалось таким явным подтверждением сна, что его тотчас
приказано было схватить и казнить. А на следующий день Клавдий без
смущенья рассказал сенату, как было дело, благодарно восхваляя своего
отпущенника, который и во сне печется о его безопасности.
38. Гнев и вспыльчивость он сам признавал в себе, но в эдикте
оправдывал с разбором и то и другое, обещая, что вспышки его будут
недолги и безвредны, а гнев — справедлив. Когда из Остии не выслали
лодок, чтобы встретить его у входа в Тибр, он напал на остийцев с
такой яростью, словно они, как он сам говорил, разжаловали его в
солдаты, а потом вдруг всех простил и чуть ли не извинялся перед ними.
(2). Тех, кто не вовремя подходил к нему при народе, он отталкивал
своею рукой. Одного писца из казначейства, а потом одного сенатора
преторского звания он без вины и не слушая оправданий отправил в
ссылку за то, что первый слишком ретиво выступал против него в суде,
когда он еще был частным человеком, а второй в бытность свою эдилом
наказал съемщиков из его поместий за противозаконную продажу
вареной пищи 13в и прибил вступившегося за них старосту. За это он даже
отнял у эдилов надзор за кабаками.
(3) Глупости своей он также не скрывал; правда, в нескольких
мелких речах он уверял, будто он нарочно притворялся глупцом при Гае 139,
так как иначе не остался бы жив и не достиг бы своего положения,
однако никого этим он не убедил, так как немного спустя появилась
книжка под заглавием «Вознесение дураков», в которой говорилось, что
притворных глупцов не бывает.
39. Кроме всего этого, людей удивляла его забывчивость и
бездумность — то, что греки называют рассеянностью и незрячестью: Так,
после убийства Мессалины, садясь за стол, он спросил, почему же не при-
Божественный Клавдий
141
ходит императрица? 140 И многих других, приговоренных к казни, он на
следующий же день звал на совет или на игру в кости, а так как они
не являлись, то обзывал их через посланных сонливцами. (2) Собираясь
вопреки обычаю взять Агриппину в жены, он продолжал во всякой речи
называть ее и дочкой и питомицей, которая была рождена и взлелеяна
на его груди. А собираясь усыновить Нерона — словно мало его осуждали
за то, что, имея сына на возрасте, он еще заводит пасынка! — он много
раз заявлял во всеуслышание, что в род Клавдиев еще никто никогда
не вступал через усыновление.
40. В словах и поступках обнаруживал он часто такую
необдуманность, что казалось, он не знает и не понимает, кто он, с кем, где и
когда говорит. Однажды, когда речь шла о мясниках и виноторговцах, он
воскликнул в сенате: «Ну разве можно жить без говядины, я вас
спрашиваю?» — и стал расписывать, сколько добра в старое время бывало в
тех харчевнях, откуда он сам когда-то брал вино. (2) Поддержав одного
кандидата в квесторы, он объяснил это, между прочим, тем, что когда
он лежал больной и просил пить, отец этого человека поднес ему
холодной воды. Об одной свидетельнице, вызванной в сенат, он заявил: «Это
отпущенница моей матери, из горничных, но меня она всегда почитала
как хозяина,— говорю об этом потому, что в моем доме и посейчас иные
не признают меня за хозяина». (3) И даже в суде, когда жители Остии
просили его о какой-то милости, он им крикнул в сердцах, что им не за
что ждать от него услуги — он в своих поступках волен, как и всякий
другой. Всякий день и едва ли не всякий час у него на языке были
присловья: «Или я, по-твоему, Телегений!» 141, «Болтай, да рукам воли
не давайъ и многие в том же роде, неприличные даже для простого
человека, не говоря уже о правителе. А ведь он не лишен был ни учености,
ни красноречия и всегда с усердием занимался благородными
искусствами.
41. Историю он начал сочинять еще в юности, по совету Тита Ливия
и с помощью Сульпнция Флава. Но когда он в первый раз выступил с
нею перед большим собранием, то с трудом дочитал до конца, и сам был
виноват, что встретили его холодно. Дело в том, что в начале чтения
идруг подломились несколько сидений под каким-то толстяком, вызвав
общий хохот; шум удалось унять, но и после этого Клавдий, то и дело
вспоминая о случившемся, не мог удержаться от хихиканья. (2) Во
время своего правления он также много писал и всегда оглашал
написанное с помощью чтеца 142. Начал он свою историю с убийства
диктатора Цезаря, но потом перешел к позднейшим временам и взял началом
установление гражданского мира143. Он видел, что о событиях более
ранних правдивый и свободный рассказ уже был невозможен, так как
за это его бранили и мать и бабка; и о предшествующих временах он
оставил только две книги, а о последующих — сорок одну. (3) Сочинил
он также восемь книг о своей жизни, написанных не столько безвкусно,
сколько бестолково; а также «В защиту Цицерона против писаний Ази-
ния Галла» 1U, произведение весьма ученое. Он даже выдумал три но
пых буквы 145, считая необходимым прибавить их к старым; еще в быт
142
Светрний. Жизнь 12 цезарей
ность свою частным человеком он издал об этом книгу, а став
правителем, без труда добился принятия этих букв во всеобщее употребление.
Знаки их сохранились во многих книгах, ведомостях и надписях на
постройках.
42. Греческой словесностью занимался он. с не меньшим старанием,
при всяком удобном случае выражая свою любовь и предпочтение к
этому языку. К одному варвару, который разговаривал и по-гречески и
uo-латыни, он обратился со словами: «Так как ты владеешь обоими
моими языками...» Предлагая вниманию отцов-сенаторов провинцию Ахайю.
он говорил, что она дорога ему из-за их ученых связей. А греческим
послам в сенате он нередко отвечал целыми речами. Даже в суде ов
любил напоминать стихи Гомера. А когда ему случалось наказать
неприятеля или злоумышленника, он всякий раз давал начальнику
телохранителей, на его обычный запрос, следующий пароль:
Дерзость врага наказать, мне нанесшего злую обиду 14в.
(2) По-гречески он тоже писал истории: этрусскую — в двадцати кни
гах и карфагенскую — в восьми. По этой причине он присоединил к
старому александрийскому Мусею147 новый, названный его именем!48.
и распорядился, чтобы из года в год по установленным дням
сменяющиеся чтецы оглашали в одном из них этрусскую историю, в другом —
карфагенскую: книгу за книгой, с начала до конца, как на открытых
чтениях.
43. К концу жизни он начал обнаруживать явные признаки сожале
ния о браке с Агриппиной и усыновлении Нерона. Когда однажды
вольноотпущенники с похвалой вспоминали, как накануне он назначил в
суде наказание женщине, обвиненной в прелюбодеянии, он воскликнул,
что волею судьбы и его все жены были безнравственны 149, но не были
безнаказанны; а потом, увидав Британнка, он крепко обнял его, пожелал
ему вырасти, чтобы принять от отца отчет во всех делах, и добавил:
{{Ранивший исцелит!» 150 А собираясь облечь его, еще безусого подрост
ка, в тогу совершеннолетнего — рост его уже позволял это — он
произнес: «Пусть, наконец, у римского народа будет настоящий Цезарь!» |51.
44. Вскоре затем он составил и завещание ,52, скрепив его печатями всех
должностных лиц. Он пошел бы и дальше, но встревоженная этим
Агриппина, которую уже не только собственная совесть, но и многочисленные*
доносчики обличали в немалых преступлениях, опередила его.
(2) Умер он от яда ,53, как признают все; но кто и где его дал,
о том говорят по-разному. Одни сообщают, что сделал это евнух Галот.
проверявший его кушанья за трапезой жрецов на Капитолии 15\ дру
гие — что сама Агриппина, за домашним обедом поднесла ему отраву н
белых грибах, его любимом лакомстве. Что случилось потом, также
рассказывают различно. (3) Большинство сообщает, что тотчас после отрав
ления у него отнялся язык, и он, промучась целую ночь, умер на рас
свете. Некоторые же передают, что сперва он впал в беспамятство,
потом от переполнения желудка его вырвало всем съеденным, и отраву ему
дали вновь — то ли подложив в кашу, будто ему нужно было подкрепить
Божественный Клавдий
143
ся после рвоты, то ли введя ее с промыванием, чтобы этим якобы облег
чить его от тяжести в желудке.
45. Смерть его скрывали, пока не обеспечили всё для его преемника.
Приносили обеты о его здоровье, словно он был болен, приводили во
дворец комедиантов, словно он желал развлечься. Скончался он в третий
день до октябрьских календ в консульство Лзиния Марцелла и Ацилия
Авиолы, па шестьдесят четвертом году жизни и четырнадцатом году
власти 15Г>. Погребенпый с пышностью, подобающей правителю, он был
сопричтен к богам; впоследствии Нерон отказал ему в этих почестях и
отменил их, но затем Всспаснан восстановил их вновь.
40. Предвещанием его смерти были важные знаменья. На небе яви
лась хвостатая звезда, так называемая комета; молния ударила в
памятник его отца, Друза; много должностных лиц, больших и малых,
скончалось в тот же год15в. Да и сам он, как кажется, знал и не скрывал
близости своего конца. Это видно из того, что при назначении консулов
он назначил их только до месяца своей смерти; в последний раз присут
ствуя в сенате, он всячески увещевал сыновей жить меж собою в
согласии и с мольбою просил сенаторов позаботиться об их молодости; а в
последний раз заседая в суде, он произнес, что близок его жизненный пре
дел и, несмотря на общее возмущение 157, повторил это снова и снова.
КНИГА ШЕСТАЯ
НЕРОН
1. Из рода Домициев знамениты были два семейства: Кальвинов η
Агенобарбов. Лгенобарбы ведут свое происхождение и прозвище от Л у-
ция Домиция: по преданию, однажды по пути из деревни перед ним
предстали юноши-близнецы божественного вида и повелели ему
возвестить сенату и народу об одержанной победе, о которой еще ничего не
было известно; а в доказательство своей божественной силы они
коснулись его щек, и волосы на них из черных стали рыжими, медного
цвета *. Эта примета осталась и у его потомков, среди которых многие были
рыжебородыми. (2) Удостоенные семи консульств, триумфа, двух цен-
зорств, причисленные к патрициям, все они сохраняли прежнее прозви
ще. А из личных имен они пользовались только именами Гней и Луций.
ιτ притом с примечательным разнообразием: то несколько человек подряд
носили одно и то же имя, то имена чередовались. Так, первый, второй
и третий из Агенобарбов были Луциями, следующие трое по порядку —
Гнеями, а остальные попеременно то Луциями, то Гнеями. Думается, что
со многими из этого семейства стоит познакомиться: тогда станет яснее,
что насколько Нерон потерял добродетели своих предков, настолько же
он сохранил их пороки, словно родовое наследство.
2. Итак, начинаем издалека. Прапрапрадед Нерона Гней Домиций
и бытность свою трибуном поссорился с понтификами, так как те на
место его отца выбрали не его, а