Жизнь двенадцати Цезарей
«Хоть убей, я сам изумлен, дорогая Ливия,что декламация твоего внука Тиберия мне понравилась. Понять не могу,
как он мог, декламируя, говорить все, что нужно, и так связно, когда
обычно говорит столь бессвязно» 2l.
(7) После всего этого в решении Августа не приходится сомневаться:
он отстранил его от всех должностей, кроме лишь авгурства, и даже
наследником его оставил только в третью очередь", среди людей совсем
посторонних, и только в шестой части, а в подарок отказал лишь
восемьсот тысяч сестерциев. 5. А Тиберий, его дядя, в ответ на его просьбы о
должности, предоставил ему только знаки консульского достоинства23;
когда же тот упорствовал, требуя настоящей должности, Тиберий коротко
написал, что уже послал ему сорок золотых на Сатурналии и Сигилла-
рии 24. Тогда лишь он оставил всякую надежду на возвышение и
удалился от всяких дел, укрываясь то в садах и загородном доме, то на кам-
панской вилле; и так он жил в обществе самых низких людей, усугубляя
позор своего тупоумия дурной славой игрока и пьяницы.
Однако, несмотря на это, ни люди не отказывали ему в знаках
внимания, ни государство в уважении. 6. Всадническое сословие дважды
выбирало его главою посольства к консулам — один раз, прося дозволения
па своих плечах перенести тело Августа в Рим, другой раз — принося
поздравления после низвержения Сеяна; а когда он входил в театр, они
всегда вставали и обнажали головы. (2) А сенат со своей стороны
причислил его сверх счета к избранным по жребию жрецам Августа28,
а потом постановил отстроить на государственный счет его дом,
сгоревший во время пожара, и дать ему право голосовать в числе консуляров δβ.
Впрочем, Тиберий отменил последнее постановление, сославшись на ела-
КЛАВДИЯ
Таррагона. Археологический музей
128
Светоний. Жизнь 12 цезарей
босилье Клавдия и обещав возместить ему убыток из собственных
средств. Однако, умирая, он назначил его наследником в третью очередь
я в третьей частиу отказал ему в подарок два миллиона сестерциев и
вдобавок особо указал на него войскам, сенату и народу римскому27,
перечисляя в завещании своих родственников.
7. Только в правление Гая, его племянника, когда тот по приходе к
власти всяческими заискиваниями старался приобрести добрую славу,
был он допущен к высоким должностям и два месяца разделял с ним
консульство; и случилось так, что когда он впервые вступал на форум с
консульскими фасками, то на правое плечо ему опустился пролетавший
мимо орел. Назначено ему было и второе консульство, по жребию 28,
через три года. Несколько раз он заменял Гая, распоряжаясь на зрелищах,
и народ приветствовал его криками: «Да здравствует дядя императора»
и «Да здравствует брат Германика!»
8. Но и это не избавляло его от оскорблений. Так, если он опаздывал
на обед к назначенному часу, то он находил себе место не сразу, да и то
разве обойдя всю палату. А когда, наевшись, начинал дремать — это с
ним бывало частенько,— то шуты бросали в него косточками фиников
или маслин, а иной раз, словно в шутку, будили хлыстом или
прутьями и; любили они также, пока он храпел, надевать ему на руки
сандалии, чтобы он, внезапно разбуженный, тер себе ими лицо.
9. Не миновал он и настоящих опасностей. Прежде всего, в самое
свое консульство он едва не лишился должности за то, что недостаточно
быстро распорядился приготовить и поставить статуи Нерона и Друза,
братьев Цезаря. Потом его не оставляли в покое разные доносы, не
только от людей посторонних, но даже от собственных слуг. А когда после
раскрытия заговора Германика он с другими посланцами поехал в Гер-
манию поздравить императора, то едва не погиб: Гай был в диком
негодовании и ярости, оттого что к нему нарочно прислали его дядю, словно
к мальчишке для надзора, и некоторые даже сообщают, будто его, как он
был, в дорожной одежде, бросили в реку. (2) И с тех пор в сенате он
всегда подавал голос последним из консуляров, так как в знак бесчестия
его спрашивали позже всех. Даже одно завещание, на котором стояла и
его подпись, было принято к обжалованию как подложное. Наконец, его
заставили заплатить восемь миллионов сестерциев за новый жреческий
сан30, и это так подорвало его средства, что он не мог вернуть свой
долг государственной казне, и по указу префектов казначейства его
имущество было предложено к продаже с торгов безоговорочно, согласно
закону о налогах.
10. В таких и подобных обстоятельствах прожил он большую часть
жизни, как вдруг поистине удивительным случаем достиг императорской
сласти. Когда, готовясь напасть на Гая, заговорщики оттесняли от него
толпу, будто император желал остаться один, Клавдий был вытолкнут
вместе с остальными и скрылся в комнату, называемую Гермесовой;
оттуда при первом слухе об убийстве он в испуге бросился в соседнюю
солнечную галерею31 и спрятался за занавесью у дверей. (2) Какой-то
солдат32, пробегавший мимо, увидел его ноги, захотел проверить, кто
Божественный Клавдий
129
там прячется, узнал его, вытащил, и когда тот в страхе припал к его
ногам, приветствовал его императором и отвел к своим товарищам,
которые попусту буйствовали, не зная, что делать дальше. Они посадили его
на носилки, и так как носильщики разбежались, то сами, поочередно
сменяясь, отнесли его к себе в лагерь 33, дрожащего от ужаса, а
встречная толпа его жалела, словно это невинного тащили на казнь.
(3) Ночь он провел за лагерным валом, окруженный стражей,
успокоившись за свою жизнь, но тревожась за будущее. Дело в том, что
консулы, сенат и городские когорты ?Л заняли форум и Капитолий, в
твердом намерении провозгласить всеобщую свободу. Его также приглашали
через народных трибунов в курию, чтобы участвовать в совете, а он
отвечал, что его удерживают сила и принуждение35. (4) Однако на
следующий день, когда сенат, утомленный разноголосицей противоречивых
мненийзв, медлил с выполнением своих замыслов, а толпа стояла кругом,
требовала единого властителя и уже называла его имя,—- тогда он принял
на вооруженной сходке присягу от воинов и обещал каждому по
пятнадцать тысяч сестерциев — первый среди цезарей, купивший за деньги
преданность войска.
11. Утвердившись во власти, он раньше всего иного позаботился
изгладить из памяти те два дня, когда под сомнением была прочность
государственного устройства. Поэтому все, что было сказано и сделано в
-это время, он постановил простить и предать забвению, и постановление
это выполнил: казнены были лишь несколько трибунов и центурионов 37
из участников заговора против Гая — как для примера, так и оттого, что
они, как открылось, требовали умертвить и его. (2) Затем он воздал долг
почтения родственникам. Имя Августа38 стало у него самой священной
и самой любимой клятвой. Бабке своей Ливии назначил он божеские
почести и колесницу в цирковой процессии, запряженную четырьмя
слонами 39, как у Августа. Родителям назначил всенародные поминальные
жертвы, и вдобавок для матери — колесницу в цирке и имя Августы,
отвергнутое ею при жизни. Память брата прославлял он при всяком
удобном случае, а на состязаниях в Неаполе даже поставил в его честь
греческую комедию40 и по приговору судей сам наградил за нее венком.
(3) Даже Марка Антония не обошел он почетом и признательностью»
.упомянув однажды в эдикте, что день рождения отца своего Друза он
тем более хочет отметить торжеством, оттого что это и день рождения
деда его Антония41. Тиберию посвятил он мраморную арку близ театра
Помпея, которую сенат когда-то постановил построить, но не построил.
И хотя все постановления Гая он отменил, однако день его гибели и
своего прихода к власти запретил считать праздником.
12. Сам он в своем возвышении держался скромно, как простой
гражданин. Имя императора42 он отклонил, непомерные почести отверг,
помолвку дочери и рождение внука43 отпраздновал обрядами без шума,
в семейном кругу. Ни одного ссыльного он не возвратил без согласия
сената. О том, чтобы ему позволено было вводить с собою в курию
префекта преторианцев или войсковых трибунов 4\ и чтобы утверждены были
судебные решения его прокураторов45, он просил как о милости.
5 Заказ Μ 1270
130
Светопий. Живнъ 12 цезарей
(2) На открытие рынка в собственных имениях он испрашивал дозволения
консулов. При должностных лицах он сидел на судах простым
советником; на зрелищах, ими устроенных, он вместе со всей толпой вставал и
приветствовал их криками и рукоплесканиями. Когда однажды народные
трибуны подошли к нему в суде, он попросил прощения, что из-за
тесноты вынужден выслушивать их, не усадив.
(3) Всем этим он в недолгий срок снискал себе великую любовь и
привязанность. Когда во время его поездки в Остию распространился
слух, будто он попал в засаду и был убит, народ был в ужасе и осыпал
страшными проклятиями и воинов, словно изменников, и сенаторов,
словно отцеубийц, пока, наконец, магистраты не вывели на трибуну сперва
одного вестника, потом другого, а потом и многих, которые подтвердили,
что Клавдий жив, невредим и уже подъезжает к Риму.
13. Тем не менее, совершенно избежать покушений он не мог: ему
угрожали и отдельные злоумышленники, и заговоры, и даже
междоусобная война. Один человек из плебеев был схвачен с кинжалом возле его
спальни среди ночи, а двое из всаднического сословия4в — на улице,
один с кинжалом в палке, другой с охотничьим ножом: первый
подстерегал его у выхода из театра, второй хотел напасть во время
жертвоприношения перед храмом Марса. (2) Заговор с целью государственного
переворота составляли Азнний Галл и Статилий Корвин47, внуки ораторов
Поллиона и Мессалы, с участием множества императорских
отпущенников и рабов. Междоусобную войну начинал Фурий Камилл Скрибониан,
далматский легат, но через четыре дня он был убит легионерами,
которых чудо заставило раскаяться в нарушении присяги: то ли случайно, то
ли божественной волей44, когда приказано было выступать на помощь
новому императору, они никак не могли ни увенчать своих орлов4·, ни
вырвать из земли и сдвинуть с места свои значки.
14. Консулом он был, не считая прежнего, четыре раза — сперва два
года подряд и потом через каждые четыре года: в последний раз — в
течение полугода, в остальные — по два месяца, причем в третий раз50
он замещал в этой должности умершего предшественника, чего еще ни
один правитель не делал.
Суд он правил и в консульство и вне консульства с величайшим
усердием м, даже в дни своих и семейных торжеств, а иногда и в
древние праздники и в заповедные дни. Не всегда он следовал букве законов
и часто по впечатлению от дела умерял их суровость или
снисходительность милосердием и справедливостью. Так, если кто в гражданском суде
проигрывал дело из-за чрезмерных требований, тем он позволял
возобновлять иск; если же кто был уличен в тягчайших преступлениях, тех он,
превышая законную кару, приказывал бросать диким зверям.
15. Когда же он сам разбирал и решал дела, то вел себя с
удивительным непостоянством: иногда он поступал осмотрительно и умно, иногда
безрассудно и опрометчиво, а порой нелепо до безумия. Проверяя списки
судей, он за страсть к сутяжничеству уволил человека, который мог
получить отпуск как отец семейства52 и промолчал об этом. Другому судье,
который был обвинен перед ним по частному делу и жаловался, что дело
Божественный Клавдий
131
это подлежит не императорскому, а простому суду, он велел тут же при
нем защищаться, чтобы своим поведением в собственном деле показать,
хорошо ли он будет судить в чужих делах. (2). Одна женщина
отказывалась признать своего сына, но ни он, ни она не могли представить
убедительных доказательств; Клавдий предложил ей выйти замуж за
юношу и этим добился от нее признания. Когда одна сторона не являлась
на суд, он без колебаний решал дело против нее, не разбирая, была ли
причина отсутствия уважительной или неуважительной53. Однажды шла
речь о подделке завещания, кто-то крикнул, что за это надо отрубать
руки, а он тотчас и велел позвать палача с ножом и плахой. В другой
раз шла речь о праве гражданства, и защитники завели пустой спор,
выступать ли ответчику в плаще или в тоге п; а он, словно похваляясь
своим беспристрастием, приказал ему все время менять платье, глядя по
тому, обвинитель говорит или защитник. (3) Говорят, что по одному делу
он заявил, и даже письменно: «Я поддерживаю тех, кто говорил правду».
Всем этим он настолько подорвал к себе уважение, что к нему сплошь
и рядом стали относиться с открытым презрением. Кто-то, извиняясь
перед ним за свидетеля, который не приехал на вызов из провинции, долго
говорил, что тот никак не мог, но не говорил, почему не мог; и только
после долгих расспросов произнес: «У него уважительная причина: он
помер». Другой, пылко благодаря его за то, что он позволил ответчику
защищаться, добавил: «впрочем, так ведь всегда и делается!» Я даже
слышал от стариков, будто сутяги так злоупотребляли его терпением, что
когда он хотел сойти с судейского кресла, они не только призывали его
вернуться, но и удерживали его, хватая за край тоги, а то и за ноги.
(4) И этому не приходится удивляться, если даже