Жизнь двенадцати Цезарей
цезарейи осуждались их дети и дети их детей. Родственникам казненных
запрещено было их оплакивать. Обвинителям, а часто и свидетелям
назначались любые награды. (3) Никакому доносу не отказывали в доверии.
Всякое преступление считалось уголовным, даже несколько невинных
слов. Поэта судили за то, что он в трагедии посмел порицать
Агамемнона, историка судили за то, что он назвал Брута и Кассия последними из
римлян: оба были тотчас казнены, а сочинения их уничтожены, хотя
лишь за несколько лет до того они открыто и с успехом читались перед
-самим Августом 13* (4) Некоторым заключенным запрещалось не только
утешаться занятиями, но даже говорить и беседовать. Из тех, кого
звали на суд, многие закалывали себя дома, уверенные в осуждении,
избегая травли и позора, многие принимали яд в самой курии; но и тех,
с перевязанными ранами, полуживых, еще трепещущих, волокли в
темницу. Никто из казненных не миновал крюка и Гемоний: в один день
двадцать человек были так сброшены в Тибр, среди них — и женщины
и дети. (5) Девственниц старинный обычай запрещал убивать удавкой —
поэтому несовершеннолетних девочек139 перед казнью растлевал палач.
Кто хотел умереть, тех силой заставляли жить. Смерть казалась Тиберию
-слишком легким наказанием: узнав, что один из обвиненных, по имени
Карнул, не дожил до казни, он воскликнул: «Карнул ускользнул от
меня!» Когда он обходил застенки, кто-то стал умолять его ускорить
казнь —он ответил: «Я тебя еще не простил». Один муж консульского
звания упоминает в своей летописи, как на многолюдном пиру в его
присутствии какой-то карлик, стоявший у стола в толпе шутов, вдруг громко
спросил Тиберия, почему еще жив Паконий, обвиненный в оскорблении
величества? Тиберий тут же выругал карлика за дерзкий вопрос, но
через несколько дней написал сенату, чтобы приговор Паконию был
вынесен как можно скорее.
62. Еще сильней и безудержней стал он свирепствовать,
разъяренный вестью о смерти сына своего Друза. Сначала он думал, что Друз
погиб от болезни и невоздержанности; но когда он узнал, что его
погубило отравой коварство жены его Ливиллы и Сеяна140, то не было
больше никому спасенья от пыток и казней. Дни напролет проводил он,
целиком погруженный в это дознание. Когда ему доложили, что приехал
один его родосский знакомец, им же вызванный в Рим любезным
письмом, он приказал тотчас бросить его под пытку, решив, что это кто-то
причастный к следствию; а обнаружив ошибку, велел его умертвить,
чтобы беззаконие не получило огласки. (2) На Капри до сих пор
показывают место его бойни: отсюда осужденных после долгих и изощренных
пыток сбрасывали в море у него на глазах, а внизу матросы
подхватывали и дробили баграми и веслами трупы, чтобы ни в ком не осталось
жизни. Он даже придумал новый способ пытки в числе других: с
умыслом напоив людей допьяна чистым вином, им неожиданно
перевязывали члены, и они изнемогали от режущей перевязки и от задержания
мочи. (3) Если бы не остановила его смерть и если бы, как говорят,
не советовал ему Фрасилл отсрочить некоторые меры в надежде на дол*
гую жизнь 14\ он, вероятно, истребил бы людей еще больше, не поща-
Тиберий
97
див и последних внуков: Гая он уже подозревал, а Тиберия презирал
как незаконно прижитого142. И это похоже на правду: недаром он не
раз говорил, что счастлив Приам, переживший всех своих близких.
63. Но среди всех этих злодеяний, окруженный ненавистью и отвра
щением, он не только вечно трепетал за свою жизнь, но даже терзался
оскорблениями. На это указывает многое. К гадателям он запретил
обращаться тайно и без свидетелей из. Прорицалища в окрестностях Рима
он пытался даже разорить, но был удержан страхом перед чудесным
величием пренестинских жребиев14;: их запечатали и отвезли в Рим.
но ларец оказался пустым, и они появились лишь когда его снова
поставили в храм. (2) Одного или двух проконсулов, уже получивших
провинции 145, он никак не решался отпустить и держал их при себе до
тех пор, пока через несколько лет при них же не назначил им преем·
ников: все это время они сохраняли свое звание и даже получали от него
многие распоряжения, которые усердно выполняли через посланцев и
помощников. 64. Невестку и внуков после их осуждения он пересылал,
куда нужно было, только скованными, в зашитых носилках, и чтобы
стража не позволяла встречным останавливаться и оглядываться.
65. Когда Сеян замышлял переворот, и уже день рождения его
праздновался всенародно, и золотые изображения его почитались повсюду, он
терпеливо на это смотрел, и далеко не сразу, скорее хитростью и
обманом, чем силою верховной власти, наконец его ниспроверг. Сперва,
чтобы удалить его от себя под видом почести, он избрал его своим
товарищем по пятому консульству К6, которое ради этого принял заочно после
долгого перерыва. А потом, обольстив его надеждой на родство 147 и на
трибунскую власть, он вдруг выступил против него с обвинительной
речью, постыдной и жалкой: в ней, не говоря об остальном, он умолял
отцов сенаторов прислать за ним, одиноким стариком, которого-нибудь
из консулов148, чтобы тот доставил его в сенат под какой ни на есть
вооруженной охраной. (2) Но и это его не успокоило: в страхе перед
мятежом он приказал в случае необходимости освободить и провозгласить
военачальником своего внука Друза, еще заточенного в Риме; корабли
уже были наготове, чтобы бежать к какому угодно войску, и он неустан
но следил с вершины утеса за дальними знаками 149, которыми велел сооб
щать ему обо всем происходившем, чтобы не тратить времени на гонцов,
Даже после того, как заговор Сеяна был подавлен, он еще девять месяцеп
не выходил из виллы под названием «Ио» 15°, по-прежнему мнительный
и неспокойный.
66. Его мятущийся дух жгли еще больнее бесчисленные поношения
со всех сторон. Не было такого оскорбления, которого бы осужденные
не бросали ему в лицо или не рассыпали подметными письмами в
театре 151. Принимал он их по-разному: то. мучась стыдом, старался утаить
их и скрыть, то из презрения сам разглашал их ко всеобщему сведению.
Даже Артабан, парфянский царь, позорил его в послании, где попрекал
его убийствами близких и дальних, праздностью и развратом, и
предлагал ему скорее утолить величайшую и справедливую ненависть
сограждан добровольной смертью. 67. Наконец он сам себе стал постыл: вен»
4 ?*аказ JMc 1270
98
Светоний. Жизнь 12 цезарей
тяжесть своих мучений выразил он в начале одного письма 152 такими
словами: «Как мне писать вам, отцы сенаторы, что писать и чего пока
не писать? Если я это знаю, то пусть волей богов и богинь я погибну
худшей смертью, чем погибаю вот уже много дней».
(2) Некоторые полагают, что он знал о таком своем будущем
заранее и давно предвидел, какая ненависть и какое бесславие ожидают его
впереди. Именно потому, принимая власть, отказался он так решительно
от имени отца отечества и от присяги на верность его делам: он боялся
покрыть себя еще большим позором, оказавшись недостойным таких
почестей. (3) Это можно заключить и из его речи по поводу обоих
предложений. Так, он говорит, что покуда он будет в здравом уме, он останется
таким, как есть, и нрава своего не изменит; но все же, чтобы не подавать
дурного примера, лучше сенату не связывать себя верностью
поступкам такого человека, который может под влиянием случая перемениться.
(4) И далее: «Если же когда-нибудь усомнитесь вы в моем поведении
и в моей преданности,— а я молю, чтобы смерть унесла меня раньше,
чем случится такая перемена в ваших мыслях,— то для меня немного
будет чести и в звании отца отечества, а для вас оно будет укором либо
за опрометчивость, с какой вы его мне дали, либо за непостоянство, с
каким вы обо мне изменили мнение».
68. Телосложения он был дородного и крепкого, росту выше среднего,
в плечах и в груди широк, в остальном теле статен и строен с головы
до пят. Левая рука была ловчее и сильнее правой, а суставы ее так
крепки, что он пальцем протыкал свежее цельное яблоко, а щелчком мог
поранить голову мальчика и даже юноши. (2) Цвет кожи имел белый,
волосы на затылке длинные, закрывающие даже шею,— по-видимому,
семейная черта. Лицо красивое, хотя иногда на нем вдруг высыпали
прыщи154; глаза большие и с удивительной способностью видеть и ночью
и в потемках, но лишь ненадолго и тотчас после сна, а потом их зрение
вновь притуплялось. (3) Ходил он, наклонив голову 15\ твердо держа
шею, с суровым лицом, обычно молча: даже с окружающими
разговаривал лишь изредка, медленно, слегка поигрывая пальцами 15\ Все эти не
приятные и надменные черты замечал в нем еще Август и не раз пытал
ся оправдать их перед сенатом и народом, уверяя, что в них повинна
природа, а не нрав. (4) Здоровьем он отличался превосходным, и за все
время своего правления не болел ни разу, хотя с тридцати лет заботился
о себе сам, без помощи и советов врачей.
69. О богах и об их почитании он мало беспокоился, так как был
привержен к астрологии и твердо верил, что все решает судьба. Однако
грома он боялся безмерно, и когда собирались тучи, всякий раз надевал
на голову лавровый156 венок, так как считается, что этих листьев
молния не поражает.
70. Благородными искусствами он занимался с величайшим
усердием на обоих языках. В латинском красноречии он подражал Мессале
Корвину 157, которого очень почитал в юности, когда тот уже был
стариком. Однако свой слог он слишком затемнял нарочитостью 158 и вы
чурностью, так что иногда без подготовки говорил лучше, чем по напи
Тиберий
'.W
санному, (2) Он сочинил и лирическое стихотворение под названием
«Жалоба на смерть Луция Цезаря», писал и греческие стихи и подража
иие Эвфориону, Риану и Парфению: этих поэтов он очень любил, их
сочинения и изображения помещал в общественных библиотеках среди
лучших древних писателей, и поэтому многие ученые наперебой посвя
щали ему многочисленные о них сочинения. (3) Но больше всего зани
мало его изучение сказочной древности. Здесь он доходил до смешных
пустяков, обращаясь к грамматикам, общество которых, как было
сказано, он очень любил, с такими, например, вопросами |59: «кто была мать
Гекубы? как звали Ахилла среди девушек? какие песни пели сирены?»
Λ когда он впервые вошел в сенат после смерти Августа, то в знак бла
гочестия и сыновней любви принес жертву ладаном и вином, но без уча
стия флейтиста, как некогда царь Минос после смерти сына 1б°.
71. По-гречески говорил он всегда легко и охотно, однако не везде:
особенно избегал он этого в сенате. Даже когда ему нужно было сказать
слово «монополия» |6\ он сначала извинился, что вынужден употребить
чужое слово. А когда в одном сенатском постановлении было
употреблено слово «эмблема» 1в\ он предложил переменить его, приискав вместо
чужого — наше, а если не удастся, то выразить понятие описательно,
несколькими словами. И одному солдату, которого на суде 163
по-гречески попросили дать показание, он приказал отвечать только по-латыни
72. Только два раза 164 за все время своего удаления пытался он во
ротиться в Рим. В первый раз он поднялся на триреме по Тибру до
самых садов, что возле искусственного озера 165, расставив по берегам
стражу, чтобы отгонять тех, кто выйдет навстречу; во второй раз он по Ап
пиевой дороге доехал до седьмой мили. Но завидев лишь издали
городские стены, он, приближаясь к ним, возвращался: в первый раз — по не
известной причине, во второй раз — из страха перед недобрым знаменьем
(2) У него была среди других развлечений большая змея; придя однаж
ды, как обычно, покормить ее из своих рук, он нашел ее заеденной му
равьями и увидел в этом знак остерегаться насилия черни.
И вот, возвращаясь поспешно в Кампанию, в Астуре он занемог.
Немного оправившись, он доехал до Цирцей; здесь, чтобы скрыть свое не
здоровье, он не только присутствовал на лагерных играх 1в\ по даж<-
в выпущенного на арену кабана метнул сверху дротики. Тотчас у него
началась боль в боку, потом его, разгоряченного, продуло ветром, и бо
лезпь усилилась. (3) Но некоторое время он еще держался, хотя, про
должая свой путь до самого Мизена, он ни в чем не менял обычного
образа жизни и не отказывался ни от пиров, ни от иных наслаждений ~
отчасти по необузданности, отчасти из притворства. И когда врач Харикл.
собираясь однажды уходить с пира, взял его руку для поцелуя, он запо
дозрил, что тот хочет пощупать в ней биение крови, остановил его. вер
пул к столу и продолжал пир до позднего часа; а потом, как и всегда,
встав посреди столовой, с ликтором за спиной, по имени прощался с каж
дым уходящим.
73. Между тем, ему случилось прочесть в сенатских отчетах, что не
сколько подсудимых, о которых он в свое время лишь коротко упомянул.
4*
100 ·
Светоний, Жизнь