Жизнь двенадцати Цезарей
что не раз при его приближении онобрывал слишком веселый или легкомысленный разговор, что даже
усыновить его он согласился только в угоду упорным просьбам жены и,
может быть, только в тщеславной надежде, что при таком преемнике
народ скорее пожалеет о нем. (3) И все-таки я не могу поверить, чтобы
такой осторожнейший и предусмотрительнейший правитель в таком
ответственном деле поступил столь безрассудно. Нет, я полагаю, что он
взвесил все достоинства и недостатки Тиберия и нашел, что его
достоинства перевешивают,— тем более, что и перед народом он давал клятву
усыновить Тиберия для блага государства, и в письмах несколько раз
отзывается о нем как о самом опытном полководце и единственном
оплоте римского народа. Тому и другому я приведу несколько примеров из
этих писем.
(4) «Будь здоров, любезнейший мой Тиберий, желаю тебе счастливо
сражаться за меня и за Муз 52; будь здоров, любезнейший мой друг, и,
клянусь моим счастьем, храбрейший муж и добросовестнейший полково
дец.» — (5) «Я могу только похвалить53 твои действия в летнем походе,
милый Тиберий: я отлично понимаю, что среди стольких трудностей и
при такой беспечности солдат невозможно действовать разумнее, чем ты
действовал. Все, кто были с тобой, подтверждают, что о тебе можно ска
зать словами стиха:
Тот, кто нам один неусыпностью выправил дело» 5\
(6) «Приходится ли мне раздумывать над чем-нибудь важным, при
ходится ли на что-нибудь сердиться, клянусь, я тоскую о моем милом
Тиберий, вспоминая славные строки Гомера 55:
Если сопутпик мой он, из огня мы горящего оба
С ним возвратимся: так в нем обилен на вымыслы разум».
(7) «Когда я читаю и слышу о том, как ты исхудал от бесконечных
трудов, то разрази меня бог, если я не содрогаюсь за тебя всем телом*
84
Светоний. Жизнь 12 цезарей
Умоляю, береги себя: если мы с твоей матерью услышим, что ты болен,
это убьет нас, и все могущество римского народа будет под угрозой.
Здоров я или нет, велика важность, если ты не будешь здоров? Молю
богов, чтобы они сберегли тебя для нас и послали тебе здоровье и ныне
и всегда, если им не вконец ненавистен римский народ...»
22. Кончину Августа он держал в тайне до тех пор, пока не был
умерщвлен молодой Агриппа. Его убил приставленный к нему для охраны
войсковой трибун, получив об этом письменный приказ. Неизвестна
было, оставил ли этот приказ умирающий Август, чтобы после его
смерти не было повода для смуты, или его от имени Августа продиктовала
Ливия, с ведома или без ведома Тиберия. Сам Тиберий, когда трибун
доложил ему, что приказ исполнен, заявил, что такого приказа он не давал,
и что тот должен держать ответ перед сенатом. Конечно, он просто
хотел избежать на первое время общей ненависти, а вскоре дело было
замято и забыто.
23. В силу своей трибунской власти он созвал сенат и обратился была
к нему с речью, но, словно не в силах превозмочь горе, воскликнул с
рыданием, что лучше бы ему не только голоса, а и жизни лишиться,,
и передал речь для прочтения сыну своему Друзу. Затем внесли
завещание Августа; из скрепивших его свидетелей он допустил в курию
только лиц сенаторского сословия, остальные должны были
засвидетельствовать свои печати перед входом. Оглашенное вольноотпущенником,
завещание начиналось такими словами: «Так как жестокая судьба лишила
меня моих сыновей Гая и Луция, пусть моим наследником в размере
двух третей будет Тиберий Цезарь». Этим еще более укрепилось
подозрение в тех, кто думал, что Тиберия он признал своим наследником
скорее по необходимости, чем по доброй воле, коль скоро он не
удержался от такого вступления.
24. Хотя верховную власть5Г| он без колебания решился тотчас η
принять и применять, хотя он уже окружил себя вооруженной стражей»
залогом и знаком господства, однако на словах он долго отказывался от
власти, разыгрывая самую бесстыдную комедию: то он с упреком говорил
умоляющим друзьям, что они и не знают, какое это чудовище — власть,
то он двусмысленными ответами и хитрой нерешительностью держал в
напряженном неведении сенат, подступавший к нему с
коленопреклоненными просьбами. Некоторые даже потеряли терпение: кто-то среди
общего шума воскликнул: «Пусть он правит или пусть он уходит!»; кто-та
в лицо ему заявил, что иные медлят делкть то, что обещали, а он медлит
обещать то, что уже делает. (2) Наконец, словно против воли, с
горькими жалобами на тягостное рабство, возлагаемое им на себя, он принял
власть. Но и тут он постарался внушить надежду, что когда-нибудь ее
сложит,— вот его слова: «...до тех пор, пока вам не покажется, что
пришло время дать отдых и моей старости».
25. Причиной его колебаний был страх перед опасностями,
угрожавшими ему со всех сторон: «я держу волка за уши» 5?,— говорил он не
раз. В самом деле: и Клемент, раб Агриппы, уже собрал немалый отряд,
чтобы мстить за хозяина, и Луций Скрибоний Либон58, человек знат-
Тиберий
85
ного рода, тайно готовил переворот, и в войсках вспыхнули сразу два
мятежа, в Иллирике ив Германии. (2) Оба войска предъявляли много
чрезвычайных требований, прежде всего — уравнения в жаловании с
преторианцами; а германские войска не желали даже признавать
правителя, не ими поставленного, и всеми силами побуждали к захвату власти
начальствовавшего над ними Германика, несмотря на его решительный
отказ. Именно этой опасности больше всего боялся Тиберий, когда просил
сенат назначить ему одну какую-нибудь область управления59, потому
что всем государством один человек управлять не в силах, кроме как с
товарищем или даже с товарищами. (3) Он даже притворился
нездоровым, чтобы Германик спокойнее дожидался скорого наследства или,
во всяком случае, участия в правлении. Подавив мятежи, он захватил
в плен и Клементав0, обманув его хитростью. А Либона, не желая
слишком сурово начинать свое правление, он привлек к ответу перед
сенатом только через год. До этого он довольствовался лишь мерами
осторожности: так, когда Либон в числе других понтификов приносил
жертвы, он велел вместо жреческого ножа 61 подать ему свинцовый, а когда
тот попросил у него тайного разговора, он согласился поговорить с ним
на прогулке только в присутствии своего сына Друза и, прохаживаясь,
все время сжимал ему правую руку, как бы опираясь на нее.
26. Избавившись, наконец, от страха, поначалу он повел себя как
хороший гражданин и едва ли не проще, чем частный человек. Из
множества высочайших почестей принял он лишь немногие и скромные.
Когда день его рождения совпал с Плебейскими играми62, он с трудом
согласился отметить это лишней колесницей на цирковых скачках.
Посвящать ему храмы, жрецов, священнослужителей он воспрещал; ставить
статуи и портреты разрешал лишь с особого дозволения и с тем
условием, чтобы стояли они не с изображениями богов, а среди украшений
храма. (2) Запретил он присягать на верность его делам63, запретил
называть сентябрь месяц «Тиберием», а октябрь — «Ливнем» в4. Звание
императора, прозвище отца отечества, дубовый венок над дверьмив5 он
отверг; даже имя Августа, хоть он и получил его по наследству, он
употреблял только в письмах к царям и правителям. Консульство с этих пор
он принимал только три раза: один раз на несколько дней, другой раз
на три месяца, третий раз, заочно, до майских идββ.
27. Угодливость была ему так противна, что он не подпускал к
своим носилкам никого из сенаторов, ни для приветствия, ни по делам.
Когда один консуляр 6\ прося у него прощения, хотел броситься к его
ногам, он так от него отшатнулся, что упал навзничь. Даже когда в
разговоре или в пространной речи он слышал лесть, то немедленно обрывал
говорящего, бранил и тут же поправлял. Когда кто-то обратился к нему
«государь» 6в, он тотчас объявил, чтобы более так его не оскорбляли.
Кто-то Другой называл его дела «священными» и говорил, что
обращается к сенату по его воле; он поправил его и заставил сказать вместо
«по его воле» — «по его совету», и вместо «священные» — «важные».
28. Но и непочтительность, и злословие, и оскорбительные о нем
стишки он переносил терпеливо и стойко, с гордостью заявляя, что в
86
Сеетоний. Жизнь 12 цезарей
свободном государстве должны быть свободны и мысль и язык. Однажды
сенат потребовал от него следствия о таких преступлениях и
преступниках; он ответил: «У нас слишком мало свободного времени, чтобы
ввязываться в эти бесчисленные дела. Если вы откроете эту отдушину, вам
уже не придется заниматься ничем другим: все по такому случаю
потащат к вам свои дрязги». Сохранилась и такая речь его в сенате, вполне
достойная гражданина: «Если кто неладно обо мне отзовется, я
постараюсь разъяснить ему все мои слова и дела; если же он будет
упорствовать, я отвечу ему взаимной неприязнью».
29. Это было тем замечательней, что сам он, обращаясь к сенаторам
и вместе, и порознь, в своей почтительности и вежливости переходил
почти все принятые границы. Однажды в сенате, поспорив с Квинтом
Гатерием, он обратился к нему: «Прости, прошу тебя, если я, как
сенатор, выскажусь против тебя слишком резко...»,— и потом, обратись ко
всему собранию, добавил: «Я не раз говорил и повторяю, отцы сенаторы,
что добрый и благодетельный правитель, обязанный вам столь обширной
и полной властью, должен быть всегда слугой сенату, порою — всему
народу, а подчас — и отдельным гражданам; мне не стыдно так говорить,
потому что в вашем лице я имел и имею господ и добрых, и
справедливых, и милостивых».
30. Он даже установил некоторое подобие свободы, сохранив за
сенатом и должностными лицами их прежнее величие и власть. Не было
такого дела, малого или большого, государственного или частного,
о котором бы он не доложил сенату: о налогах и монополиях, о
постройке и починке зданий, даже о наборе и роспуске воинов или о
размещении легионов и вспомогательных войск, даже о том, кому продлить вое-
начальство или поручить срочный поход, даже о том, что и как отвечать
царям на их послания. Одного начальника конницы, обвиненного в
грабеже и насилии, он заставил держать ответ перед сенатом69. В курию
он входил всегда один, а когда однажды его больного принесли в
носилках, он тут же отпустил служителей.
31. Когда некоторые постановления принимались вопреки его
желанию, он на это даже не жаловался. Он считал, что назначенные
магистраты не должны удаляться из Рима, чтобы они всегда были готовы
занять должность,— несмотря на это, одному назначенному претору
сенат позволил совершить частную поездку на правах посланника70.
В другой раз он предложил, чтобы деньги, завещанные городу Требии71
на постройку нового театра, пошли на починку дороги,— тем не менее,
отменить волю завещателя ему не удалось. Однажды сенат выносил
решение, расходясь на две стороны72, и он присоединился к
меньшинству, однако за ним никто не последовал.
(2) И остальные дела вел он всегда обычным порядком, через
должностных лиц. Консулы пользовались таким почтением, что однажды
посланцы из Африки жаловались им на самого Тиберия за то, что тот
медлил разрешить дело, с которым они были посланы. И это
неудивительно: ведь все видели, как он вставал перед консулами с места и
уступал им дорогу. 32. Консулярам-военачальникам он сделал выговор за то,
Тиберий
87
что они не отчитались в своих делах перед сенатом и за то, что они
попросили его распределить награды их воинам, словно сами не имели на
это права. Одного претора он похвалил за то, что при вступлении в
должность он по древнему обычаю почтил своих предшественников73 речью
перед народом. Погребальные процессии некоторых знатных лиц он
провожал до самого костра.
(2) Такую же умеренность обнаружил он и в отношении малых лиц
и дел. Родосские градоправители однажды прислали ему официальное
письмо без обычной заключительной приписки 74 — он вызвал их к себе,
но не упрекнул ни словом, а только вернул им письмо для приписки и
отправил их обратно. Грамматик Диоген на Родосе устраивал ученые
споры каждую субботу75; однажды Тиберий пришел его послушать в
неурочное время, однако тот не принял его и через раба предложил ему
прийти через семь дней. Потом, уже в Риме, Диоген сам явился к
дверям Тиберия для приветствия; но Тиберий удовольствовался тем, чтв
велел ему явиться через семь лет. А наместникам, которые советовали ему
обременить провинции налогами, он ответил в письме, что хороший
пастух стрижет овец, но не сдирает с них шкуры 7в.
33. Постепенно он дал почувствовать в себе правителя. Долгое время
поведение его, хотя и было переменчивым, но чаще выражало
доброжелательность и заботу о государственном благе. Поначалу он вмешивался
только для того, чтобы предотвратить злоупотребления. Так, он отменил
некоторые постановления сената; магистратам он нередко давал советы
в суде во время следствия, садясь для этого на помосте рядом с ними
или напротив них; и если шел слух, что кто-то из ответчиков мог
происками избежать наказания, он внезапно выступал и либо со своего
места, либо с председательского возвышения напоминал судьям о законах,
о присяге и о