Жизнь двенадцати Цезарей
услуги. А по мнению некоторых, он, видяподросших внуков Августа, добровольно уступил им место и положение
второго человека в государстве, занимаемое им так долго: в этом он
следовал примеру Марка Агриппы, который с приближением Марка Марцел-
ла к государственным делам удалился в Митилены, чтобы своим
присутствием не мешать его делам и не умалять его значения. (2)
Впоследствии Тиберий и сам указывал на эту причину3|. Но тогда он просил
отпустить его, ссылаясь лишь на усталость от государственных дел и
на необходимость отдохновения от трудов. Ни просьбы матери,
умолявшей его остаться, ни жалобы отчима в сенате на то, что он его
покидает, не покрлебали его; а встретив еще более решительное
сопротивление, он на четыре дня отказался от пищи.
Добившись наконец позволения уехать, он тотчас отправился в Остию,
оставив в Риме жену и сына, не сказав ни слова никому из
провожавших, и лишь с немногими поцеловавшись на прощание. 11. Из Остии он
поплыл вдоль берега Кампании. Здесь он задержался было при известии
о нездоровье Августа; но так как пошли слухи, будто это он медлит,
не сбудутся ли самые смелые его надежды, он пустился в море почти
что в самую бурю и достиг, наконец, Родоса. Красота и здоровый
воздух этого острова привлекли его еще тогда, когда он бросил здесь якорь
на пути из Армении.
Здесь он стал жить, как простой гражданин, довольствуясь скромным
домом и немногим более просторной виллой. Без ликтора и без
рассыльного он то и дело прогуливался по гимнасию и с местными греками
общался почти как равный.
(2) Однажды, обдумывая утром занятия наступающего дня, он
сказал, что хотел бы посетить всех больных32 в городе; присутствующие
неправильно его поняли, и был издан приказ принести всех больных в
городской портик и уложить, глядя по тому, у кого какая болезнь.
Пораженный этой неожиданностью, Тиберий долго не знал, что делать,
и наконец, обошел всех, перед каждым извиняясь за беспокойство, как
бы тот ни был убог и безвестен. (3) Только один раз, не более того,
видели, как он проявил свою трибунскую власть. Он был постоянным
посетителем философских школ и чтений; и когда однажды между
несговорчивыми мудрецами возник жестокий спор, он в него вмешался, но кто-то
из спорящих тотчас осыпал его бранью за поддержку противной стороны.
Тогда он незаметно удалился домой, а потом, внезапно появившись в со-
80
Светоний. Жизнь 12 цезарей
провождении ликторов , через глашатая призвал спорщика к суду и
приказал бросить его в темницу.
(4) Немного спустя он узнал, что Юлия, жена его, осуждена за
разврат и прелюбодеяния, и что Август от его имени дал ей развод. Он был
рад этому известию, но все же почел своим долгом, сколько мог,
заступиться перед отцом за дочь в своих неоднократных письмах, а Юлии
оставил все подарки 3\ какие дарил, хотя бы она того и не заслуживала.
(5) Тем временем истек срок его трибунской власти. Тогда он
признался, наконец, что своим отъездом он хотел лишь избежать упреков
в соперничестве с Гаем и Луцием, что теперь это подозрение миновало,
Гай и Луций возмужали, ничто не угрожает их второму месту в
государстве, и он просит, наконец, позволения повидать своих родственников,
по которым стосковался. Но он получил отказ: мало того, ему было
объявлено, чтобы он оставил всякую заботу о родственниках, которых
сам с такой охотою покинул. 12. И так он остался на Родосе против
воли, с трудом добившись с помощью матери, чтобы для сокрытия
позора он хотя бы именовался посланником Августа.
(2) Теперь он жил не только как частный человек, но как человек
гопимый и трепещущий. Он удалился в глубь острова, чтобы избежать
знаков почтения от проезжающих — а их всегда было много, потому что
ни один военный или гражданский наместник, куда бы он ни
направлялся, не упускал случая завернуть на Родос. Но у него были и более
важные причины для беспокойства. Когда он совершил поездку на Самос,
чтобы повидать своего пасынка Гая, назначенного наместником Востока,
он заметил в нем отчужденность, вызванную наговорами Марка Лоллия,
его спутника и руководителя. (3) Заподозрили его и в том, что
обязанным ему центурионам, когда они возвращались с побывки в лагеря, он
давал двусмысленные письма к различным лицам, по-видимому,
подстрекавшие их к мятежу. Узнав от Августа об этом подозрении, он стал
беспрестанно требовать, чтобы к нему приставили человека из какого
угодно сословия для надзора за его словами и поступками. 13. Он забросил
обычные упражнения с конем и оружием, отказался от отеческой
одежды, надел греческий плащ и сандалии 35 и в таком виде прожил почти
два года, с каждым днем все более презираемый и ненавидимый. Жители
Немавса3* даже уничтожили его портреты и статуи, а в Риме, когда
на дружеском обеде зашла о нем речь, один из гостей вскочил и
поклялся Гаю, что если тот прикажет, он тотчас поедет на Родос и привезет
оттуда голову ссыльного — вот как его называли. (2) После этого уже
не страх, а прямая опасность заставили Тиберия с помощью матери
неотступными просьбами вымаливать себе возвращения.
Добиться успеха помог ему счастливый случай. Август твердо решил
ничего не предпринимать по этому делу против желания старшего сына;
а тот в это время был в ссоре с Марком Лоллием и легко уступил
просьбам отчима. И вот, с согласия Гая, Тиберию разрешено было вернуться,
по при условии не принимать никакого участия в государственных делах.
14. Возвратился он на восьмом году после удаления, с уверенностью
питая большие надежды на будущее.
Тиберий
81
Предсказания и предзнаменования с малых лет поддерживали в нем
эти надежды. (2) Еще когда Ливия была им беременна и различными
гаданиями пытала, родит ли она мальчика, она вынула яйцо из-под
наседки и со служанками по очереди грела его в руках; и вылупился
петушок с гребнем небывалой величины ". А когда он только что родился,
астролог Скрибоний возвестил ему великое будущее и даже царскую
державу, но без царских знаков: ведь тогда еще власть цезарей была
неизвестна. (3) Когда он выступил в первый поход и через Македонию вел
свое войско в Сирию, перед Филиппами вдруг сам собою вспыхнул огонь
на алтарях, некогда воздвигнутых победоносными легионами. Потом,
на пути в Иллирик он посетил близ Патавия оракул Гериона, и ему
выпало указание для ответа на свои вопросы бросить золотые кости в Апо-
нов ручей38, а когда он это сделал, кости легли самым счастливым
броском: их и сейчас можно видеть там под водою. (4) За несколько
лишь дней до его возвращения с Родоса в Рим на крышу его дома сел
орел, никогда ранее не виданный на острове39; а накануне того дня,
когда он узнал о своем возврате, ему при переодевании показалось, что
на нем пылает туника. Фрасилл, астролог, которого он держал при себе
из-за его опытности в искусстве, едва завидел корабль, сразу объявил,
что он везет хорошие вести: это было для него самым большим
испытанием, потому что Тиберий, видя, что вопреки его предсказаниям дела
идут все хуже, и решив, что перед ним обманщик, опрометчиво
посвященный в его тайны, в это самое мгновенье их совместной прогулки хотел
сбросить его в море 40.
15. По возвращении в Рим он представил народу своего сына Друза,
а сам тотчас переселился из Помпеева дома, что в Каринах41, на Эск-
вилин, в сады Мецената. Здесь он предался полному покою, и занимался
только частными делами, свободный от общественных должностей. (2) Но
не прошло и трех лет, как Гай и Луций скончались. Тогда Тиберий был
усыновлен Августом вместе с братом умерших Марком Агриппой,
но предварительно должен был усыновить своего племянника Германика.
После этого он ни в чем уже не выступал как отец семейства и не
притязал ни на что из утраченных прав 42: не делал подарков, не освобождал
рабов, не принимал ни наследств, ни дарений, иначе как в пользование
под властью отца 43.
С этих пор ничто не было упущено для возвышения Тиберия -
в особенности, когда после отлучения и ссылки Агриппы он заведомо
остался единственным наследником. 16. Он вновь получил трибунскую
власть на пять лет, ему было поручено умиротворение Германии44,
к нему, в провинцию велено было явиться парфянским послам после
переговоров с Августом в Риме. А когда пришла весть об отпадении Ил-
лирика, ему была доверена и эта война,— самая тяжелая из всех войв
римлян с внешними врагами после Пунических: с пятнадцатью легиона
ми и равным количеством вспомогательных войск ему пришлось воевать
три года при величайших трудностях всякого рода и крайнем недостатке
продовольствия. (2) Его не раз отзывали, но он упорно продолжал
войну, опасаясь, что сильный и близкий враг, встретив добровольную уступ
82
Светоний. Жизнь 12 цезарей
ку, перейдет в нападение. И за это упорство он был щедро вознагражден:
весь Иллирик, что простирается от Италии и Норика до Фракии и
Македонии и от реки Данубия 45 до Адриатического моря, он подчинил и
привел к покорности.
17. Его славе еще больше величия придавали обстоятельства. Как раз
около этого времени в Германии погиб Квинтилий Вар с тремя легиона-
ми, и никто не сомневался, что победители-германцы соединились бы с
паннонцами, если бы перед этим не был покорен Иллирик. Поэтому ему
был назначен и триумф и многие другие великие почести. (2)
Некоторые даже предлагали, чтобы он принял прозвище «Паннонский»,
другие — «Непобедимый», третьи — «Благочестивый». Но на прозвище
наложил запрет Август, еще раз обещав, что Тиберий будет доволен и тем
именем, которое унаследует после смерти отца; а триумф отложил он
сам, так как город еще оплакивал поражение Вара. Тем не менее в
столицу он вступил в консульской тоге и в лавровом венке; в септе 4в перед
лицом сената он взошел на возвышение и занял место между двух
консулов рядом с Августом; а потом, приветствовав отсюда народ, он,
сопровождаемый всеми, проследовал в храмы47.
18. В следующем году он снова отправился в Германию. Он знал,
что виной поражению Вара была опрометчивость и беззаботность
полководца. Поэтому с тех пор он ничего не предпринимал без одобрения
совета: человек самостоятельных суждений, всегда полагавшийся только на
себя, теперь он вопреки обыкновению делился своими военными
замыслами со многими приближенными. Поэтому же и бдительность он
проявлял необычайную: готовясь к переходу через Рейн, он в точности
определил, что надо брать с собою из припасов, и сам, стоя у берега перед
переправой, осматривал каждую повозку, нет ли в ней чего сверх
положенного и необходимого. (2) А за Рейном вел он такую жизнь, что ел,
сидя на голой траве, спал часто без палатки, все распоряжения на
следующий день и все чрезвычайные поручения давал письменно, с напоми
нанием, чтобы со всеми неясностями обращались только к нему лично и
в любое время, хотя бы и ночью.
19. Порядок в войске он поддерживал с величайшей строгостью,
восстановив старинные способы порицаний и наказаний: он даже
покарал бесчестием одного начальника легиона за то, что тот послал
нескольких солдат сопровождать своего вольноотпущенника на охоту за
рекой. В сражениях он никогда не полагался на удачу и случай; все же
он принимал бой охотнее, если накануне во время ночной работы перед
ним вдруг сам собою опрокидывался и погасал светильник: он говорил,
что эта примета испытана его предками во всех войнах, и он ей доверяет.
Впрочем, даже среди своих успехов он едва не погиб от руки какого-то
бруктера48: тот уже пробрался в окружавшую Тиберия свиту, но вол
нение его выдало, и под пыткой он признался в преступном замысле.
20. Вернувшись через два года из Германии в Рим, Тиберий
отпраздновал отложенный триумф в сопровождении легатов, по его
настоянию награжденных триумфальными украшениями. Но прежде, чем по
вернуть на Капитолий, он сошел с колесницы и преклонил колена перед
Тиберий
83
отцом, возглавлявшим торжество. Батона, паннонского вождя4*, он
наградил щедрыми подарками и отправил в Равенну 50 в знак
благодарности за то, что тот однажды позволил ему вырваться из теснин, где он
был окружен с войском. Потом он устроил для народа обед на тысячу
столов и раздачу по триста сестерциев каждому. На средства от военной
добычи он посвятил богам храм Согласия и потом храм Кастора и Пол
лукса 5\ от имени своего и брата.
21. Немного времени спустя консулы внесли закон, чтобы он
совместно с Августом управлял провинциями и производил перепись. Он совер
шил пятилетнее жертвоприношение и отправился в Иллирик, но с
дороги тотчас был вызван обратно. Августа он застал уже без сил, но еще
живого, и целый день оставался с ним наедине.
(2) Я знаю, что есть ходячий рассказ, будто после тайной беседы с
Тиберием, когда тот ушел, спальники услышали голос Августа: «Бедный
римский народ, в какие он попадет медленные челюсти!» Небезызвестно
мне и то, что по некоторым сообщениям Август открыто и не таясь
осуждал жестокий нрав Тиберия,