Жизнь двенадцати Цезарей
и тому подобным он питал отвращение, видя в них. насмешкуприроды и зловещее предзнаменование.
84. Красноречием и благородными науками он с юных лет занимался
-с охотой и великим усердием. В Мутинской войне среди всех своих за-
■бот он, говорят, каждый день находил время и читать, и писать, и
декламировать "V Действительно, он и впоследствии никогда не говорил ни
перед сенатом, ни перед народом, ни перед войском, не обдумав и не со-
Божественный Август
65
чинив свою речь заранее, хотя не лишен был способности говорить и
без подготовки. (2) А чтобы не полагаться на память и не тратить
времени на заучивание, он первый стал все произносить по написанному.
Даже частные беседы, даже разговоры со своей Ливией в важных
случаях он набрасывал заранее и держался своей записи, чтобы не сказать
по ошибке слишком мало или слишком много. Выговор у него был
мягкий и своеобразный, он постоянно занимался с учителем произношения;
но иногда у него болело горло, и он обращался к народу через глашатая.
85. Он написал много прозаических сочинений разного рода;
некоторые из них он прочитывал перед друзьями или перед публикой1··.
Таковы «Возражения Бруту о Катоне» 200,— их он читал однажды уже в
старости, но, не дойдя до конца, устал и отдал дочитывать Тиберию;
таковы «Поощрение к философии» и сочинение «О своей жизни»201 в
тридцати книгах, доведенное только до кантабрийской во"тны. (2) Поэзии
он касался лишь бегло. Сохранилась одна книга, написанная
гекзаметрами и озаглавленная «Сицилия», в соответствии с содержанием;
сохранилась и другая книга, маленькая — «Эпиграммы» 202, которые он по
большей части сочинял в бане при купанье. За трагедию он было взялся
с большим пылом, но не совладал с трагическим слогом и уничтожил
написанное; а на вопрос друзей, что поделывает его Аякс 203, он ответил,
что Аякс бросился на свою губку.
86. В слоге он стремился к изяществу и умеренности, избегая как
пустых и звонких фраз, так и, по его выражению, «словес, попахивающих
стариной»; больше всего он старался как можно яснее выразить свою
мысль. Чтобы лучше этого достичь, ничем не смущая и не сбивая
читателя или слушателя, он без колебания ставил предлоги при названиях
городов и повторял союзы204, без которых речь звучала бы легче, но
понималась бы труднее. (2) Любителей старины и любителей манерности 20ft
он одинаково осуждал, за их противоположные крайности и не раз над
ними издевался. В особенности он вышучивал своего друга Мецената за
его, как он выражался, «напомаженные завитушки», и даже писал на
него пародии: но не щадил и Тиберия, который гонялся иной раз за
старинными и обветшалыми словами. Марка Антония он прямо обзывает
сумасшедшим, утверждая, будто его писаниям дивиться можно, но по-
йять их нельзя; и потом, высмеивая его безвкусие и непостоянство в
выборе слов, продолжает: (3) «Ты и не знаешь, с кого тебе брать
пример: с Анния Цимбра и Верания Флакка, чтобы писать такими
словесами, какие Саллюстий Крисп повытаскивал из Катоновых «Начал»? или
с азиатских риторов20в, чтобы перенести в нашу речь их потоки слов
без единой мысли?» А в письме к своей внучке Агриппине он хвалит
$е хорошие задатки, но добавляет: «Однако старайся избегать
деланности, когда говоришь и пишешь».
87. В повседневной речи некоторые выражения он употреблял особен
но часто и своеобразно, об этом свидетельствуют его собственноручные
Письма. В них, чтобы сказать, что кто-то никогда не заплатит долга, ов
всякий раз пишет: «заплатит в греческие календы» 207; чтобы внушить,
ч#о любые обстоятельства следует переносить покорно, пишет: «довольно
i Заказ jvs 1270
ее
Светоний. Жизнь 12 цезарей
с нас и одного Катона»; а чтобы выразить быстроту и поспешность-
«скорей, чем спаржа варится». (2) Вместо «дурак» он всегда пишет
«дубина», вместо «черный» — «темный», вместо «сумасшедший» —
«рехнувшийся», вместо «мне не по себе» — «меня мутит», вместо
«чувствовать слабость» — «глядеть свеклой», а не «скапуститься», как говорят в
просторечиигов. Далее, он пишет «они есть» вместо «они суть» и «в дому»
вместо «в доме» г09; два последних выражения он употребляет только
так, поэтому их следует считать не ошибкой, а привычкой. (3) И в
почерке его я заметил некоторые особенности: он не разделяет слов и не
делает переносов 21°, а не поместившиеся в строке буквы подписывает
тут же снизу, обведя их чертою.
88. Орфографию, то есть правила и предписания, установленные
грамматиками, он не старался соблюдать и, по-видимому, разделял мнение
тех, кто думает, что писать надо так, как говорят. Часто он переставляет
или пропускает не только буквы, а даже слоги, но такие ошибки бывают
у всех: я не стал бы это отмечать, если бы мне не казалось
удивительным сообщение некоторых историков, будто бы Август сместил за
невежество и безграмотность одного легата, бывшего консула, когда заметил,
что тот написал ixi вместо ipsi. Когда он пользуется тайнописью, то
пишет В вместо А, С вместо В и так далее таким же образом, а вместо
X ставит двойное А.
89. Греческой словесностью занимался он с не меньшим усердием в
достиг больших успехов. Его учителем красноречия был Аполлодор Пер-
гамский, которого он в молодости даже увез с собой из Рима в
Аполлонию, несмотря на его преклонный возраст. Много разных познаний дала
ему потом близость с философом Ареем 2И и его сыновьями Дионисием
и Никанором. Все же по-гречески он бегло не говорил и не решался что-
либо сочинять, а в случае необходимости писал, что нужно, по-латынв
и давал кому-нибудь перевести. Однако поэзию он знал хорошо, а
древней комедией 212 даже восхищался и не раз давал ее представления на
зрелищах.
(2) Читая и греческих и латинских писателей, он больше всего
искал в них советов и примеров, полезных в общественной и частной
жизни; часто он выписывал их дословно и рассылал или своим близким, или
наместникам и военачальникам, или должностным лицам в Риме, если
они нуждались в таких наставлениях. Даже целые книги случалось ему
читать перед сенатом и оглашать народу в эдиктах: например речь
Квинта Метелла «Об умножении потомства» и речь Рутилия «О порядке
домостроения» 213; этим он хотел показать, что не он первый обратился к
таким заботам, но уже предкам были они близки. (3) Всем талантам
своего времени он оказывал всяческое покровительство. На открытых
чтениях он внимательно и благосклонно слушал не только
стихотворения и исторические сочинения, но и речи и диалоги. Однако о себе
дозволял он писать только лучшим сочинителям и только в торжественном
слоге, и приказывал преторам следить, чтобы литературные состязания 21*
не нанесли урона его имени.
90. В делах веры и суеверия вот что о нем известно. Перед громом
Божественный Август
67
а молнией 211 испытывал он не в меру малодушный страх: везде и
всюду он носил с собою для защиты от них тюленью шкуру, а при первом
признаке сильной грозы скрывался в подземное убежище,— в такой
ужас повергла его когда-то ночью в дороге ударившая рядом молния,
о чем мы уже говорили 21в.
91. Сновидениям, как своим, так и чужим, относящимся к нему, он
придавал большое значение. В битве при Филиппах он по нездоровью
не собирался выходить из палатки, но вышел, поверив вещему сну
своего друга217; и это его спасло, потому что враги захватили его лагерь
и, думая, что он еще лежит в носилках, искололи и изрубили их на
куски. Сам он каждую весну видел сны частые и страшные, но пустые π
несбывчивые, а в остальное время года сны бывали реже, но сбывались
чаще. (2) После того, как он посвятил на Капитолии храм Юпитеру
Громовержцу и часто в нем бывал, ему приснилось, будто другой Юпитер,
Капитолийский, жалуется, что у него отбивают почитателей, а он ему
отвечает, что Громовержец, стоя рядом, будет ему привратником; и
вскоре после этого он украсил крышу Громовержца колокольчиками, какие
обычно вешались у дверей. Под впечатлением другого ночного видения
он каждый год в один и тот же день просил у народа подаяния218.
протягивая пустую ладонь за медными монетами.
92. Некоторые приметы и предзнаменования он считал безошнбоч
ными. Если утром он надевал башмак не на ту ногу, левый вместо
правого, это было для него дурным знаком; если выпадала роса в день его
отъезда в дальний путь по суше или по морю, это было добрым предве
стием быстрого и благополучного возвращения. Но больше всего
волновали его чудеса. Когда между каменных плит перед его домом выросла
пальма, он перенес ее к водоему219 богов Пенатов и очень заботился,
чтобы она пустила корни. (2) Когда на острове Капри с его приездом
вновь поднялись ветви древнего дуба, давно увядшие и поникшие к
земле, он пришел в такой восторг, что выменял у неаполитанцев этот остров
на остров Энарию. Соблюдал он предосторожности и в определенные
дни: после нундин не отправлялся в поездки, а в ноны не начинал ни
какого важного дела; правда, Тиберию он писал, что здесь его
останавливает только Ъедоброе звучание слова «ноны» 220.
93. Из чужеземных обрядов он с величайшим почтением относило!
к древним и издавна установленным, но остальные презирал. Так, в
Афинах он принял посвящение 221; а потом, когда однажды в Риме при нем
разбирался процесс о привилегиях жрецов аттической Цереры и речь
зашла о некоторых таинствах, он приказал судьям и толпе зрителей
разойтись и один выслушал и истцов и ответчиков. И в то же время,
путешествуя по Египту, он отказался свернуть с пути, чтобы посмотреть
на Аписа 222, а своего внука Гая очень хвалил за то, что, проезжая че
рез Иудею, он не пожелал совершить молебствие в Иерусалиме.
94. Заговорив об этом, не лишним будет сообщить и о событиях, слу
чившихся до его рождения, в самый день рождения и впоследствии,
но которым можно было ожидать его будущего величия и догадываться
о его неизменном счастье.
3*
68
Светоний. Жизнь 12 цезарей
(2) В Велитрах некогда молния ударила в городскую стену, и было
предсказано, что гражданин этого города когда-нибудь станет
властителем мира. В надежде на это жители Велитр и тогда и потом не раз
воевали с римским народом, едва не погубив самих себя; но последующие
события показали, что это знамение предвещало могущество Августа.
(3) Юлий Марат сообщает, что за несколько месяцев до его рождения
в Риме на глазах у всех совершилось чудо, возвестившее, что природа
рождает римскому народу царя. Устрашенный сенат запретил
выкармливать детей, которые родятся в этом году; но те, у кого жены были
беременны, позаботились, чтобы постановление сената не попало в
казначейство 223: каждый надеялся, что знамение относится к нему. (4)
У Асклепиада Мендетского в «Рассуждениях о богах» я прочитал, что
Атия однажды в полночь пришла для торжественного богослужения в
храм Аполлона и осталась там спать в своих носилках, между тем как
остальные матроны разошлись по домам 224; и тут к ней внезапно
скользнул змей, побыл с нею и скоро уполз, а она, проснувшись, совершила
очищение, как после соития с мужем. С этих пор на теле у нее
появилось пятно в виде змеи, от которого она никак не могла избавиться,
и поэтому больше никогда не ходила в общие бани; а девять месяцев
спустя родился Август и был по этой причине признан сыном Аполлона.
Эта же Атия незадолго до его рождения видела сон, будто ее
внутренности возносятся ввысь, застилая и землю и небо; а ее мужу Октавию
приснилось, будто из чрева Атии исходит сияние солнца.
(5) В день его рождения, когда в сенате шли речи о заговоре
Каталины, Октавий из-за родов жены явился с опозданием; и тогда, как
всем известно и ведомо, Публий Нигидий, узнав о причине задержки
и спросив о часе рождения, объявил, что родился повелитель всего
земного круга А потом Октавий, проводя свое войско по дебрям Фракии,
совершил в священной роще Вакха варварские гадания о судьбе своего
сына, и жрецы ему дали такой же ответ: (6) в самом деле, когда ов
плеснул на алтарь вином, пламя так полыхнуло, что взметнулось выше
кровли, до самого неба — а такое знаменье у этого алтаря было дано
одному лишь Александру Великому, когда он приносил здесь жертвы. И в
ту же ночь во сне Октавий увидел сына в сверхчеловеческом величии,
с молнией, скипетром и в одеянии Юпитера Благого и Величайшего,
и сверкающем венце, на увенчанной лаврами колеснице, влекомой
двенадцатью конями сияющей белизны.
Еще во младенчестве, как о том повествует Гай Друз, однажды
вечером нянька оставила его в колыбели на полу, а на утро его там не было.
Только после долгих поисков его, наконец, нашли: он лежал в самой
высокой башне дома, с лицом, обращенным к солнцу. (7) Только что
научившись говорить, он однажды в дедовской усадьбе приказал
замолчать надоедливым лягушкам и, говорят, с этих пор лягушки там больше
не квакают. А когда он завтракал в роще на