Жизнь двенадцати Цезарей
городских кварталов). Ставили ему в вину и жадность к коринфским вазам17'
и богатой утвари, и страсть к игре в кости. Так, во время проскрипции
под его статуей появилась надпись:
Отец мой ростовщик, а сам я вазовщнк 17,,~
ибо уверяли, что он занес некоторых людей в списки жертв, чтобы полу
чить их коринфские вазы; а во время сицилийской войны ходила такая
эпиграмма:
Разбитый в море дважды, потеряв суда,
Он мечет кости, чтоб хоть в этом выиграть.
Божественный Август
01
71. Из всех этих обвинений и нареканий он легче всего опроверг
упрек в постыдном пороке, от которого жизнь его была чиста и тогда,
и потом; а затем — упрек в роскоши, так как даже после взятия
Александрии он не взял для себя из царских богатств ничего, кроме одной
плавиковой чаши т, а будничные золотые сосуды вскоре все отдал в
переплавку. Сладострастным утехам он предавался и впоследствии л
был, говорят, большим любителем молоденьких девушек, которых ему
отовсюду добывала сама жена. Игроком прослыть он не боялся и
продолжал играть для своего удовольствия даже в старости, попросту и
открыто, не только в декабре месяце173, но и в другие праздники и будни.
(2) Это не подлежит сомнению: в собственноручном письме он пишет
так: «За обедом, милый Тиберий, гости у нас были все те же, да еще
пришли Виниций и Силий Старший. За едой и вчера и сегодня мы
играли по-стариковски: бросали кости и у кого выпадет «собака» или
шестерка, тот ставил на кон по денарию за кость, а у кого выпадет «Венера»,
тот забирал деньги» 1U. (3) И в другом письме опять: «Милый Тиберий,
мы провели Квинкватрии175 с полным удовольствием: играли всякий
день, так что доска не остывала. Твой брат за игрой очень горячился,
но в конечном счете проиграл немного: он был в большом проигрыше,
но против ожидания помаленьку из него выбрался. Что до меня, то я
проиграл тысяч двадцать, но только потому, что играл, не скупясь, на
широкую руку, как обычно. Если бы стребовать все, что я каждому
уступил, да удержать все, что я каждому одолжил, то был бы я в выигрыше
на все пятьдесят тысяч. Но мне это не нужно: пусть лучше моя щедрость
прославит меня до небес.» (4) А дочери он пишет так: «Посылаю тебе
двести пятьдесят денариев, как и всем остальным гостям, на случай,
если кому за обедом захочется сыграть в кости или в чет и нечет».
72. Во всем остальном, как известно, обнаруживал он величайшую
воздержанность и не давал повода ни для каких подозрений.
Жил он сначала близ римского форума, над Колечниковой лестницей,
в доме, принадлежавшем когда-то оратору Кальву, а потом — на Пала-
тине, в доме Гортензия; но и этот дом был скромный, не
примечательный ни размером, ни убранством,— даже портики были короткие, с
колоннами альбанского камня17в, а в комнатах не было ни мрамора,
ни штучных полов. Спал он больше сорока лет в одной и той же
спальне 177 зимой и летом, и зиму всегда проводил в Риме, хотя мог
убедиться, что зимой город вреден для его здоровья. (2) Если он хотел
заниматься тайно или без помехи, для этого у него была особая верхняя
комнатка, которую он называл своими Сиракузами 17в и «мастеровушкой»;
тогда он перебирался или сюда или к кому-нибудь из
вольноотпущенников на загородную виллу, а когда был болен, ложился в доме
Мецената 17*. Отдыхать он чаще всего уезжал или в Кампанию, на взморье и
острова, или в городки неподалеку от Рима — в Ланувий, Пренесте или
Тибур, где он часто даже правил суд, сидя под портиком храма
Геркулеса. (3) Больших и роскошных домов он не терпел, и даже стоивший
немалых денег дворец Юлии младшей приказал разрушить до основания.
Собственные виллы, очень скромные, он украшал не статуями и не кар-
42
Светоний. Жизнь 12 цезарей
тинами, а террасами и рощами, и собирал там древние и редкие вещи:
например, на Капри — доспехи героев и огромные кости исполинских
зверей и чудовищ, которые считают останками Гигантов li0.
73. В простоте его обстановки и утвари можно убедиться и теперь по
сохранившимся столам и ложам, которые вряд ли удовлетворили бы и
простого обывателя. Даже спал он, говорят на постели низкой и жестко
постланной. Одежду надевал только домашнего изготовления,
сработанную сестрой, женой, дочерью или внучками; тогу носил ни тесную,
ни просторную, полосу на ней ни широкую, ни узкуюш, а башмаки
подбивал толстыми подошвами, чтобы казаться выше. Впрочем,
нарядную одежду и обувь он всегда держал под рукой в спальне на случай
внезапной и неожиданной надобности.
74. Давал обеды он постоянно, и непременно со всеми блюдами,
а приглашения посылал с большим разбором и званий и лиц. Валерий
Мессала сообщает, что ни один вольноотпущенник не допускался к его
столу — исключение делалось только для Мены, да и то лишь после того,
как за выдачу флота Секста Помпея он получил гражданство; а сам
Август пишет, что однажды пригласил к обеду своего бывшего
охранника, на вилле которого остановился. К столу он иногда приходил позже
всех, а уходил раньше всех, так что гости начинали закусывать до его
появления и оставались за столом после его ухода. За обедом бывало
три перемены, самое большее — шестьii2; все подавалось без особой
изысканности, но с величайшим радушием. Тех, кто молчал или
беседовал потихоньку, он вызывал на общий разговор, а для развлечения
приглашал музыкантов, актеров и даже бродячих плясунов из цирка,
чаще же всего — сказочников 1вз.
75. Праздники и торжества справлял он обычно с большою
пышностью, а иногда — только в шутку. Так, и на Сатурналиях и в другое
время, ежели ему было угодно, он иногда раздавал в подарок и одежды,
и золото, и серебро, иногда — монеты разной чеканки, даже царские и
чужеземные, а иногда только войлок, губки, мешалки, клещи и тому
подобные предметы с надписями двусмысленными и загадочными "4.
Любил он также на пиру продавать гостям жребии на самые неравноценные
предметы или устраивать торг на картины, повернутые лицом к стене,
чтобы покупки то обманывали, то превосходили ожидания покупателей.
Гости с каждого ложа должны были предлагать свою цену и потом
делить убыток или выигрыш.
76. Что касается пищи — я и этого не хочу пропустить,— то ел он
очень мало и неприхотливо. Любил грубый хлеб, мелкую рыбешку,
влажный сыр, отжатый вручную, зеленые фиги второго сбора; закусывал и
в предобеденные часы, когда и где угодно, если только чувствовал голод.
Вот его собственные слова из письма: «В одноколке мы подкрепились
хлебом и финиками». (2) И еще: «Возвращаясь из царской курии, я в
носилках съел ломоть хлеба и несколько ягод толстокожего винограда».
И опять: «Никакой иудей не справлял субботний пост |И с таким
усердием, милый Тиберий, как я постился нынче: только в бане, через час
после захода солнца, пожевал я кусок-другой перед тем, как растираться».
Божественный Август
63
Из-за такой беззаботности он не раз обедал один, до прихода или посл<»
ухода гостей, а за общим столом ни к чему не притрагивался.
77. Вина по натуре своей он пил очень мало. В лагере при Мутине
он за обедом выпивал не более трех кубков, как сообщает Корнелий
Непот1И, а впоследствии, даже когда давал себе полную волю,—
не более секстария |87; если он выпивал больше, то принимал рвотное.
Больше всего любил он ретийское вино1ββ. Впрочем, натощак пил он
редко, а вместо этого жевал либо хлеб, размоченный в холодной воде,
либо ломтик огурца, либо ствол латука, либо свежие или сушеные
яблоки с винным привкусом.
78. После дневного завтрака он, как был, одетый и обутый, ложился
ненадолго отдохнуть, закутав ноги и заслонив рукой глаза. А после
обеда он отправлялся на ложе для ночной работы и там оставался до
поздней ночи, пока не заканчивал все или почти все дневные дела 1ββ.
Затем он ложился в постель, но спал, самое большее, часов семь, да и то
не полных, потому что за это время раза три или четыре просыпался.
(2) Если, как это бывает, ему не удавалось сразу опять заснуть, он
посылал за чтецами или рассказчиками и тогда снова засыпал, не
просыпаясь иной раз уже до света. Он не оставался в темноте без сна, если
никого не было рядом. Рано вставать он не любил, и если ему нужно
было встать раньше обычного для какого-нибудь дела или обряда 1ί0, он
для удобства ночевал по соседству в доме у кого-нибудь из близких.
Но и так он часто недосыпал, и тогда не раз забывался дремотой в
носилках, пока рабы несли их по улицам, и по временам останавливались
передохнуть.
79. С виду он был красив и в любом возрасте сохранял
привлекательность хотя и не старался прихорашиваться. О своих волосах он так
мало заботился, что давал причесывать себя для скорости сразу
нескольким цирюльникам, а когда стриг или брил бороду, то одновременно что-
нибудь читал или даже писал. Лицо его было спокойным и ясным,
говорил ли он или молчал: один из галльских вождей даже признавался
среди своих, что именно это поколебало его и остановило, когда он
собирался при переходе через Альпы, приблизившись под предлогом
разговора, столкнуть Августа в пропасть. (2) Глаза у него были светлые
и блестящие; он любил, чтобы в них чудилась некая божественная сила,
и бывал доволен, когда под его пристальным взглядом собеседник
опускал глаза, словно от сияния солнца. Впрочем, к старости он стал хуже
видеть левым глазом. Зубы у него были редкие, мелкие, неровные,
волосы — рыжеватые и чуть вьющиеся, брови — сросшиеся, уши —
небольшие, нос — с горбинкой и заостренный, цвет кожи — между смуглым и
белым. Росту он был невысокого — впрочем, вольноотпущенник Юлий
Марат, который вел его записки, сообщает, что в нем было пять футов
и три четверти1,!,— но это скрывалось соразмерным и стройным
сложением и было заметно лишь рядом с более рослыми людьми.
80. Тело его, говорят, было покрыто на груди и на животе
родимыми пятнами, напоминавшими видом, числом и расположением звезды
Большой Медведицы; кожа во многих местах загрубела и от постоянного
<54
Светоний. Жизнь 12 цезарей
расчесыванья и усиленного употребления скребка образовала уплотнения
вроде струпьев т. Бедро и голень левой ноги были у него слабоваты,
нередко он даже прихрамывал; помогали ему от этого горячий песок и
тростниковые лубки. А иногда ему не повиновался указательный палец
правой руки: на холоде его так сводило, что только с помощью рогового
наперстка он кое-как мог писать. Жаловался он и на боль в пузыре,
которая ослабевала лишь когда камни выходили с мочой.
81. Тяжело и опасно болеть ему за всю жизнь случилось несколько
раз, сильнее всего — после покорения Кантабрии: тогда его печень так
«страдала от истечений желчи, что он в отчаянии вынужден был
обратиться к лечению необычному и сомнительному: вместо горячих
припарок, которые ему не помогали, он по совету Антония Музы стал
употреблять холодные. (2) Были у него и недомогания, повторяющиеся каждый
год в определенное время: около своего дня рождения он обычно
чувствовал расслабленность, ранней весною страдал от расширения
предсердия, а при южном ветре — от насморка.
При таком расстроенном здоровье он с трудом переносил и холод и
жару. 82. Зимой он надевал не только четыре туники и толстую тогу,
но и сорочку, и шерстяной нагрудник, и обмотки на бедра и голени.
Летом он спал при открытых дверях, а иногда даже в перистиле if\
перед фонтаном, обмахиваемый рабом. Солнца не терпел он и в зимнее
время, и даже дома не выходил на воздух с непокрытой головой.
Путешествовал он в носилках, ночами, понемногу и медленно, так что до Пре-
несте или Тибура m добирался только за два дня; а если до места
можно было доехать морем, он предпочитал плыть на корабле.
(2) Свое слабое здоровье он поддерживал заботливым уходом.
Прежде всего, он редко купался: вместо этого он обычно растирался маслом
или потел перед открытым огнем 1М, а потом окатывался комнатной или
согретой на солнце водой. А когда ему приходилось от ломоты в мышцах
принимать горячие морские или серные ванны |И, он только окунал в
воду то руки, то ноги, сидя на деревянном кресле, которое по-испански
называл «дурета». 83. Упражнения в верховой езде и с оружием на
Марсовом поле он прекратил тотчас после гражданских войн. Некоторое
время после этого он еще упражнялся с мячом, набитым или надутым,
а потом ограничился верховыми и пешими прогулками; в конце каждого
круга он переходил с шага на бег вприпрыжку, завернувшись в
одеяло lf7 или простыню. Для умственного отдыха он иногда удил рыбу
удочкой, а иногда играл в кости, камешки и орехи с
мальчиками-рабами. Ему нравились их хорошенькие лица и их болтовня, и он покупал
их отовсюду, особенно же из Сирии и Мавритании; а к карликам,
уродцам