Жизнь двенадцати Цезарей
появлялись в театре раньше пятого часа 12i45. Сам он смотрел на цирковые зрелища из верхних комнат в домах
своих друзей или вольноотпущенников, а иногда — со священного ложа 12\
сидя вместе с женой и детьми. Часто он уходил с представлений на
несколько часов, иногда даже на целый день, испросив прощения и
назначив вместо себя распорядителя. Но когда он присутствовал, то ничем уже
более не занимался: то ли он хотел избежать нареканий, которым на его
памяти подвергался его отец Цезарь за то, что во время игр читал
письма и бумаги или писал на них ответы, то ли просто любил зрелища и
наслаждался ими, чего он никогда не скрывал и в чем не раз откровенно
признавался. (2) Поэтому даже не на своих зрелищах и играх он
раздавал от себя и венки и много дорогих подарков, поэтому и на всяком
греческом состязании он непременно награждал по заслугам каждого атлета.
Но больше всего он любил смотреть на кулачных бойцов, в особенности
латинских: и не только на обученных и признанных, которых он иногда
даже стравливал с греками, но и на простых горожан, которые в
переулочках бились стена на стену, без порядка и правил. (3) Одним словом.
он не обошел вниманием никого из участников народных зрелищ: атле
там он сохранил и умножил их привилегии 12в, гладиаторам воспретил
биться без пощады, актеров 127 разрешил наказывать только в театре и
по время игр, а не всегда и везде, как это позволялось должностньш
лицам по старому закону. (4) Тем не менее, и на состязаниях борцов,
и па битвах гладиаторов он всегда соблюдал строжайший порядок.
Божественный Август
53
а вольности актеров сурово пресекал: узнав, что Стефанион, актер
римской комедии128, держит в услужении матрону, постриженную под
мальчика, он высек его в трех театрах 129 и отправил в ссылку;
пантомима 130 Гиласа он по жалобе претора наказал плетью при всех в атрии
своего дома, а Пилада выслал из Рима и Италии за то, что он со сцены
оскорбительно показал пальцем на зрителя, который его освистал.
46. Вот каким образом устроил он город и городские дела.
В Италии он умножил население, основав двадцать восемь колоний.
Он украсил их постройками, обогатил податями и даже отчасти
приравнял их по правам и значению к столице: именно, он установил, чтобы
декурионы131 каждой колонии участвовали в выборах столичных
должностных лиц, присылая свои голоса за печатями в Рим ко дню
общих выборов. И чтобы у именитых людей не уменьшалось влияние, а у
простых — потомство, он всех, кого город представлял ко всаднической
службе, с готовностью к ней допускал, а всех, кто мог похвастаться
сыновьями или дочерями, он при своих разъездах по областям 132
награждал тысячей сестерциев за каждого.
47. Из провинций он взял на себя те, которые были значительнее и
управлять которыми годичным наместникам было трудно и небезопасно;
остальные он отдал в управление проконсулам по жребию. Впрочем,
некоторые он в случае надобности обменивал, а при объездах часто
посещал и те и другие. Некоторые союзные города 133, своеволием
увлекаемые к гибели, он лишил свободы; другие города он или поддержал в
их долгах, или отстроил после землетрясения, или наградил латинским 134
или римским гражданством за заслуги перед римским народом. Как
кажется, нет такой провинции, которую бы он не посетил, если не считать
Африки и Сардинии: он и туда готовился переправиться из Сицилии
после победы над Секстом Помпеем, но ему помешали сильные и
непрерывные бури, а потом для этого уже не представилось ни времени,
ни повода.
48. Царства135, которыми он овладел по праву войны, он почти
все или вернул прежним их властителям, или передал другим иноземцам.
Союзных царей он связывал друг с другом взаимным родством, с
радостью устраивая и поощряя их брачные и дружеские союзы. Он
заботился о них, как о частях и членах единой державы, приставлял
опекунов к малолетним или слабоумным, пока они не подрастут или не
поправятся, а многих царских детей воспитывал или обучал вместе со
своими.
49. Из военных сил легионы и вспомогательные войска он разместил
по провинциям, один флот поставил у Мизена, а другой — у Равенны,
для обороны Верхнего и Нижнего морей. Остальные отряды он отобрал
отчасти для охраны столицы, отчасти — для своей собственной, так как
сопровождавшую его калагурританскую стражу 13в он распустил после
победы над Антонием, а германскую — после поражения Вара. Однако
он никогда не держал в Риме более трех когорт, да и то без
укрепленного лагеря; остальные он обычно рассылал на зимние и летние
квартиры в ближние города. (2) Всем воинам, где бы они ни служили, он на-
;>4
Светоний. Жизнь 12 цезарей
значил единое жалование и наградные, определив для каждого чины и
сроки службы и пособие при отставке, чтобы после отставки ни возраст,
ни бедность не побуждали их к мятежам. Чтобы средства для
жалования и наград всегда были наготрве, он учредил военную казну и
обеспечил ее за счет новых налогов П7.
(3) Желая быстрее и легче получать вести и сообщения о том, что
происходит в каждой провинции, он сначала расположил по военным
дорогам через небольшие промежутки молодых людей, а потом расставил
и повозки, чтобы можно было в случае надобности лично расспросить
тех гонцов, которые доставляли донесения прямо с мест. 50.
Подорожные, бумаги и письма он первое время запечатывал изображением
сфинкса, потом изображением Александра Великого, и наконец — своим
собственным, резьбы Диоскурида; им продолжали в дальнейшем
пользоваться и его преемники. В письмах он всегда точно помечал время их
написания, указывая час дня и даже ночи.
51. Милосердие его и гражданственная умеренность
засвидетельствованы многими примечательными случаями. Не буду перечислять,
скольким и каким своим противникам он не только даровал прощение и
безопасность, но и допустил их к первым постам в государстве. Плебея
Юния Новата он наказал только денежной пеней, а другого, Кассия Па-
тавина,— только легким изгнанием, хотя первый распространял о нем
злобное письмо от имени молодого Агриппы 138, а второй при всех
заявлял на пиру, что полон желания и решимости его заколоть. (2) А
однажды на следствии, когда Эмилию Элиану из Кордубы в числе прочих
провинностей едва ли не больше всего вменялись дурные отзывы α
Цезаре, он обернулся к обвинителю и сказал с притворным гневом:
«Докажи мне это, а уж я покажу Элиану, что и у меня есть язык: ведь
я могу наговорить о нем еще больше»,— и более он ни тогда, ни потом
не давал хода этому делу. (3) А когда Тиберий в письме жаловался
ему на то же самое, но с большей резкостью, он ответил ему так:
«Не поддавайся порывам юности, милый Тиберий, и не слишком
возмущайся, если кто-то обо мне говорит дурное: довольно и того, что никто
не может нам сделать дурного».
52. Храмов в свою честь он не дозволял возводить ни в какой
провинции иначе, как с двойным посвящением ему и Риму139. В столице
же он от этой почести отказывался наотрез. Даже серебряные статуи,
уже поставленные в его честь, он все перелил на монеты, и из этих
денег посвятил два золотых треножника Аполлону Палатинскому.
Диктаторскую власть народ предлагал ему неотступно, но он на
коленях, спустив с плеч тогу, обнажив грудь, умолял его от этого
избавить. 53. Имени «государь» 14° он всегда страшился как оскорбления и
позора. Когда при нем на зрелищах мимический актер произнес со сцены:
- О добрый, справедливый государь! -
и все, вскочив с мест, разразились рукоплесканиями, словно речь шла о
нем самом, он движением и взглядом тотчас унял непристойную лесть,
а на следующий день выразил зрителям порицание в суровом эдикте»
Божественный Август
55
После этого он даже собственных детей и внуков не допускал ни в
шутку, ни всерьез называть его господином, и даже между собой запретил
им пользоваться этим лестным обращением. (2) Не случайно он
старался вступать и выступать из каждого города и городка только вечером
или ночью, чтобы никого не беспокоить приветствиями и напутствиями.
Когда он бывал консулом, то обычно передвигался пешком, когда не был
консулом — в закрытых носилках. К общим утренним приветствиям он
допускал и простой народ, принимал от него прошения с необычайной
ласковостью: одному оробевшему просителю он даже сказал в шутку,
что тот подает ему просьбу, словно грош слону. (3) Сенаторов в дни
заседаний он приветствовал только в курии на их местах, к каждому
обращаясь по имени, без напоминания 141; даже уходя и прощаясь, он
не заставлял их вставать с места. Со многими он был знаком домами и
не переставал бывать на семейных праздниках, пока однажды в старости
не утомился слишком сильно на чьей-то помолвке. С сенатором Церри-
нием Галлом он не был близок, но когда тот вдруг ослеп и решил
умереть от голоду, он посетил его и своими утешениями убедил не лишать
себя жизни.
54. Однажды в сенате во время его речи кто-то сказал: «Не
понимаю!»,—а другой: «Я бы тебе возразил, будь это возможно!» Не раз,
возмущенный жестокими спорами сенаторов, он покидал курию; ему
кричали вслед: «Нельзя запрещать сенаторам рассуждать о
государственных делах!» При пересмотре списков, когда сенаторы выбирали друг
друга, Антистий Лабеон подал голос за жившего в ссылке Марка Лепи-
да, давнего врага Августа, и на вопрос Августа, неужели не нашлось
никого достойнее, ответил: «У каждого свое мнение» 142. И все-таки за
вольные или строптивые речи от него никто не пострадал. 55. Даже
подметные письма, разбросанные в курии, его не смутили: он обстоятельно
их опроверг и, не разыскивая даже сочинителей, постановил только
впредь привлекать к ответу тех, кто распространяет под чужим именем
порочащие кого-нибудь стихи или письма. 56. В ответ на задевавшие его
дерзкие или злобные шутки он также издал эдикт; однако принимать
меры против вольных высказываний в завещаниях из он запретил.
Присутствуя на выборах должностных лиц, он всякий раз обходил
трибы со своими кандидатами и просил за них по старинному обычаю.
Он и сам подавал голос в своей трибе, как простой гражданин.
Выступая свидетелем в суде, он терпел допросы и возражения с редким
спокойствием. (2) Он уменьшил ширину своего форума, не решаясь
выселить владельцев из соседних домов. Представляя вниманию народа
своих сыновей, он всякий раз прибавлял: «Если они того заслужат». Когда
перед ними, еще подростками, встал и разразился рукоплесканиями
целый театр, он был этим очень недоволен. Друзей своих он хотел видеть
сильными и влиятельными в государственных делах, но при тех же
правах и в ответе перед теми же судебными законами, что и прочие
граждане. (3) Когда его близкий друг Ноний Аспренат144 был обвинен
Кассием Севером в отравлении, он спросил в сенате, как ему следует
поступить: он боится, что, по общему мнению, если он вмешается.
56
Светоний. Жизнь 12 цезарей
то отнимет из-под власти законов подсудимого, а если не вмешаетсяг
то покинет и обречет на осуждение друга. И с одобрения всех он
несколько часов просидел на свидетельских скамьях, но все время молчал,
и не произнес даже обычной в суде похвалы подсудимому. (4)
Присутствовал он и на процессах клиентов, например, у некоего Скутария,
солдата на сверхсрочной службе, обвиненного в насилии. Только одного из
подсудимых и только откровенными просьбами спас он от осуждения,
перед лицом судей умолив обвинителя отступиться: это был Кастриций,
от которого он узнал о заговоре Мурены.
57. Какой любовью пользовался otf за эти достоинства, нетрудно
представить. О сенатских постановлениях я не говорю, так как их
могут считать вынужденными или льстивыми. Всадники римские
добровольно и по общему согласию праздновали его день рождения каждый
год два дня подряд. Люди всех сословий по обету ежегодно бросали &
Курциево озеро145 монетку за его здоровье, а на новый год,46
приносили ему подарки на Капитолий, даже если его и не было в Риме;
на эти средства он потом купил и поставил по всем кварталам
дорогостоящие статуи богов — Аполлона-Сандалиария, Юпитера-Трагеда и
других. (2) На восстановление его палатинского дома, сгоревшего во
время пожара, несли деньги и ветераны, и декурии, и трибы, и
отдельные граждане всякого разбора, добровольно и кто сколько мог; но он
«два прикоснулся к этим кучам денег и взял не больше, чем по денарию
из каждой. При возвращении из провинций его встречали не только
добрыми пожеланиями, но и пением песен. Следили даже за тем, чтобы &
день его въезда в город никогда не совершалось казней.
58. Имя отца отечества 147 было поднесено ему всем народом,
внезапно и единодушно. Первыми это сделали плебеи, отправив к нему
посольство в Анций, а после его отказа — приветствуя его в Риме при
входе в театр, огромной толпою в лавровых венках; вслед за ними и
сенат высказал свою волю, но не в декрете и не общим криком, а в
выступлении Валерия Мессалы. По общему поручению он сказал так:
«Да