Жизнь двенадцати Цезарей
пышнее или изящнее ввыражениях?» По-видимому, за образец красноречия, по крайней мере, в
молодости, он выбрал Цезаря Страбона 141; из его речи в защиту сардинцев он
даже перенес кое-что дословно в свою предварительную речь142. Как
передают, говорил он голосом звонким, с движениями и жестами
пылкими, но приятными. (3) Он оставил несколько речей; однако некоторые
среди них приписываются ему ложно. Так, Август не без основания
считал, что речь за Квинта Метелла не была издана самим Цезарем, а
скорее записана скорописцем, плохо поспевавшим за словами оратора: в
некоторых списках я даже нашел заглавие не «За Метелла», а «Для
Метелла», хотя Цезарь говорит в ней от своего лица, защищая себя и
Метелла от обвинений, возводимых на них общими недоброжелателями.
(4) Точно так же не решается Август приписать Цезарю речь перед
воинами в Испании 143: между тем, известны целых две такие речи, одна
перед первым боем и другая — перед вторым, хотя Азиний Поллион и
пишет, что тут у него перед стремительным натиском неприятеля не было
времени ни для каких речей.
56. Он оставил и «Записки» о своих действиях в галльскую войну и
в гражданскую войну с Помпеем. Кому принадлежат записки об
александрийской, африканской и испанской войнах, неизвестно: одни
называют Оппия, другие — Гирция, который дописал также последнюю
книгу «Галльской войны», не завершенную Цезарем. О «Записках» Цезаря
Цицерон так отзывается в том же «Бруте» iU: (2) «Записки, им
сочиненные, заслуживают высшей похвалы: в них есть нагая простота и
прелесть, свободные от пышного ораторского облачения. Он хотел только
подготовить все, что нужно для тех, кто пожелает писать историю, но
угодил, пожалуй, лишь глупцам, которым захочется разукрасить его
рассказ своими завитушками, разумные же люди после него уже не
смеют взяться за перо». (3) А Гирций!45 о тех же «Записках» заявляет
так: «Они встретили такое единодушное одобрение, что, кажется, не
столько дают, сколько отнимают материал у историков. Мы больше, чем
кто-нибудь другой, восхищаемся ими: все знают, как хорошо и точно,
а мы еще знаем, как легко и быстро написал их Цезарь». (4) Азиний
Поллион находит, что они написаны без должной тщательности и заботы
об истине: многое, что делали другие, Цезарь напрасно принимал на веру,
и многое, что делал он сам, он умышленно или по забывчивости
изображает превратно; впрочем, Поллион полагает, что он переделал бы их и
исправил.
(5) Еще он оставил две книги «Об аналогии» !46, столько же книг
«Против Катона» ,47 и, наконец, поэму под заглавием «Путь». Первое из
^тих сочинений он написал во время перехода через Альпы, возвращаясь
с войском из Ближней Галлии после судебных собраний; второе — в пору
битвы при Мунде; последнее — когда он за двадцать четыре дня
совершил переход из Рима в Дальнюю Испанию. (6) Существуют также его
донесения сенату: как кажется, он первый стал придавать им вид
памятной книжки со страницами, тогда как раньше консулы и военачальники
писали их прямо на листах сверху донизу. Существуют и его письма148
24
Светоний. Жизнь 12 цезарей
к Цицерону и письма к близким о домашних делах: в них, если нужно
было сообщить что-нибудь негласно, он пользовался тайнописью, то есть
менял буквы так, чтобы из них не складывалось ни одного слова. Чтобы
разобрать и прочитать их, нужно читать всякий раз четвертую букву
вместо первой, например, D вместо А и так далее. (7) Известно также
о некоторых сочинениях 14δ, писанных им в детстве и юности,—
«Похвала Геркулесу», трагедии «Эдип», «Собрание изречений»; но издавать все
эти книжки Август запретил в своем коротком и ясном письме к
Помпею Макру, которому было поручено устройство библиотек.
57. Оружием и конем он владел замечательно, выносливость его
превосходила всякое вероятие. В походе он шел впереди войска, обычно
пеший, иногда на коне, с непокрытой головой, несмотря ни на зной, ни
па дождь. Самые длинные переходы он совершал с невероятной
быстротой, налегке, в наемной повозке, делая по сотне миль в день, реки
преодолевая вплавь или с помощью надутых мехов, так что часто опережал
даже вестников о себе.
58. Трудно сказать, осторожности или смелости было больше в его
военных предприятиях. Он никогда не вел войска по дорогам, удобным
для засады, не разведав предварительно местности; в Британию он
переправился не раньше, чем сам 15ϋ обследовал пристани, морские пути и
подступы к острову. И он же, узнав об осаде его лагерей в
Германии 15\ сквозь неприятельские посты, переодетый в галльское платье,
проскользнул к своим. (2) Из Брундизия в Диррахий он переправился
зимой, между вражескими кораблями, оставив войскам приказ следовать
за ним; а когда они замешкались, и он напрасно торопил их, посылая
гонцов, то, наконец, сам, ночью, втайне, один, закутавшись в плащ,
пустился к ним на маленьком суденышке, и не раньше открыл себя, не
раньше позволил кормчему отступить перед бурей, чем лодку почти
затопило волнами !52.
59. Никогда никакие суеверия не вынуждали его оставить или
отложить предприятие. Он не отложил выступления против Сципиона и Юбы
из-за того, что при жертвоприношении животное вырвалось у него из
рук. Даже когда он оступился, сходя с корабля, то обратил это в хорошее
предзнаменование, воскликнув: «Ты в моих руках, Африка!» В насмешку
над пророчествами, сулившими имени Сципионов в этой земле вечное
счастье и непобедимость, он держал при себе в лагере ничтожного малого
из рода Корнелиев, прозванного за свою распутную жизнь Салютио-
ном 153.
60. В сражения он вступал не только по расчету, но и по случаю,
часто сразу после перехода, иногда в самую жестокую непогоду, когда
меньше всего этого от него ожидали. Только под конец жизни он стал
осторожнее принимать бой: чем больше за ним побед, рассуждал он, тем
меньше следует полагаться на случай, так как никакая победа не
принесет ему столько, сколько может отнять одно поражение. Обращая
неприятеля в бегство, он всякий раз отбивал у него и лагерь |5\ не давая ему
оправиться от испуга. Если успех колебался, он отсылал прочь
лошадей 155, прежде всего — свою, чтобы воины держались поневоле, лишен-
Божественный Юлий
ные возможности к бегству. 61. (А лошадь 15° у него была
замечательная, с ногами, как у человека, и с копытами, расчлененными, как
пальцы: когда она родилась, гадатели предсказали ее хозяину власть над
всем миром, и тогда Цезарь ее бережно выходил и первый объездил -
других седоков она к себе не подпускала,— а впоследствии даже
поставил ей статую перед храмом Венеры-Прародительницы ,5\) 62, Если ж
«му ничего не известно, хотя мать его Аврелия и сестра Юлия уже рас
сказали всю правду перед теми же судьями. А на вопрос, почему же ου
тогда развелся с женою, он ответил: «Потому что мои близкие, как л
полагаю, должны быть чисты не только от вины, но и от подозрений)
28
Светоний. Жизнь 12 цезарей
75. Его умеренность и милосердие, как в ходе гражданской войны,
так и после победы, были удивительны. Между тем, как Помпеи объявил
своими врагами всех, кто не встанет на защиту республики, Цезарь
провозгласил, что тех, кто воздержится и ни к кому не примкнет, он будет
считать друзьями. Всем, кого он произвел в чины по советам Помпея, он
предоставил возможность перейти на сторону Помпея. (2) Когда при Иле-
рде велись переговоры о сдаче, и оба войска находились уже в
непрестанном общении и сношениях, Афраний и Петрей, внезапно передумав,
захватили врасплох и казнили всех цезарианских солдат в своем лагере;
но Цезарь не стал подражать этому испытанному им вероломству. При
Фарсале он призвал своих воинов щадить жизнь римских граждан, а
потом позволил каждому из своих сохранить жизнь одному из неприятелей.
(3) Никто не погиб от него иначе, как на войне, если не считать Афра-
ния с Фавстом и молодого Луция Цезаря 173; но и они, как полагают,
были убиты не по воле Цезаря, хотя первые двое, уже будучи однажды
им прощены, снова подняли против него оружие, а третий огнем и
мечом жестоко расправился с его вольноотпущенниками и рабами,
перерезав даже зверей, приготовленных им для развлечения народа. (4)
Наконец, в последние годы он даже позволил вернуться в Италию всем,
кто еще не получил прощения, и открыл им доступ к государственным
должностям и военным постам. Даже статуи Луция Суллы и Помпея 174,
разбитые народом, он приказал восстановить. И когда впоследствии
против него говорилось или замышлялось что-нибудь опасное, он старался
это пресекать, но не наказывать. (5) Так, обнаруживая заговоры и
ночные сборища, он ограничивался тем, что в эдикте объявлял, что это ему
небезызвестно; тем, кто о нем злобно говорил, он только посоветовал в
собрании больше так не делать; жестокий урон, нанесенный его доброму
имени клеветнической книжкой Авла Цецины 175 и бранными стишками
Пифолая, он перенес спокойно, как простой гражданин.
76. Однако все это перевешивают его слова и дела иного рода:
поэтому даже считается, что он был повинен в злоупотреблении властью и
убит заслуженно.
Мало того, что он принимал почести сверх всякой меры: бессменное
консульство, пожизненную диктатуру, попечение о нравах, затем имя
императора, прозвание отца отечества, статую среди царских статуй,
возвышенное место в театре,— он даже допустил в свою честь
постановления, превосходящие человеческий предел: золотое кресло в сенате и суде,
священную колесницу и носилки176 при цирковых процессиях, храмы,
жертвенники, изваяния рядом с богами, место за угощением для богов17''
жреца, новых луперков 178, название месяца по его имени 179; и все эти
почести он получал и раздавал по собственному произволу. (2) В свое
третье и четвертое консульство 180 он был консулом лишь по имени,
довольствуясь одновременно предложенной ему диктаторской властью; в
замену себе он каждый раз назначал двух консулов, но лишь на последние
три месяца, так что в промежутке даже народные собрания не
созывались, кроме как для выбора народных трибунов и эдилов: ибо и преторов
он заменил префектами, которые вели городские дела в его отсутствие.
Божественный Юлий
2ί*
Когда один консул внезапно умер накануне нового года, он отдал
освободившееся место одному соискателю на несколько оставшихся часов181.
(3) С таким же своевластием он вопреки отеческим обычаям назначил
должностных лиц на много лет вперед ,е% даровал десяти бывшим лч>
торам консульские знаки отличия, ввел в сенат граждан, только что
получивших гражданские права, и в их числе нескольких полудиких гал
лов 18\ Кроме того, заведовать чеканкой монеты184 и
государственными податями он поставил собственных рабов, а управление и начальство
над оставленными в Александрии тремя легионами передал своему
любимчику Руфину, сыну своего вольноотпущенника.
77. Не менее надменны были и его открытые высказывания, о каких
сообщает Тит Ампий: «республика — ничто, пустое имя без тела и
облика»; «Сулла не знал и азов, если отказался от диктаторской власти»;
«с ним, Цезарем, люди должны разговаривать осторожнее и слова его
считать законом». Он дошел до такой заносчивости, что когда гадатель
однажды возвестил о несчастном будущем — зарезанное животное
оказалось без сердца,— то он заявил: «Все будет хорошо, коли я того
пожелаю; а в том, что у скотины нету сердца, ничего удивительного нет» lft\
78. Но величайшую, смертельную ненависть навлек он на себя вот
каким поступком. Сенаторов, явившихся в полном составе поднести ему
многие высоконочетнейшие постановления, он принял перед храмом
Венеры-Прародительницы, сидя. Некоторые пишут, будто он пытался
подняться, но его удержал Корнелий Бальб; другие, напротив, будто он не
только не пытался, но даже взглянул сурово на Гая Требация, когда тот
предложил ему встать. (2) Это показалось особенно возмутительным
оттого, что сам он, проезжая в триумфе мимо трибунских мест и увидев,
что перед ним не встал один из трибунов по имени Понтий Аквила,
пришел тогда в такое негодование, что воскликнул: «Не вернуть ли тебе и
республику, Аквила, народный трибун?» И еще много дней, давая кому-
нибудь какое-нибудь обещание, он непременно оговаривал: «если Понтию
Аквиле это будет благоугодно».
79. Безмерно оскорбив сенат своим открытым презрением, он
прибавил к этому и другой, еще более дерзкий поступок 186. Однажды, когда
он возвращался после жертвоприношения на Латинских играх 187, среди
небывало бурных народных рукоплесканий, то какой-то человек из толпы
возложил на его статую лавровый венок, перевитый белой перевязью 18\
но народные трибуны Эпидий Марулл и Цезетий Флав приказали сорвать
перевязь с венка, а человека бросить в тюрьму. Цезарь, в досаде на то
ли, что намек на царскую власть не имел успеха, на то ли, что у него,
по его словам, отняли честь самому от нее отказаться, сделал трибунам
строгий выговор и лишил их должности 189. (2) Но с этих пор он уже
не мог стряхнуть с себя позор стремления к царскому званию,—
несмотря на то, что однажды он ответил плебею, величавшему его царем:
«Я Цезарь, а не царь!»190, а в другой раз, когда на Луперкалияхiei
перед ростральной трибуной консул Антоний несколько раз пытался
возложить на него диадему, он