Жизнь двенадцати Цезарей
да и тонеожиданно. Однажды, когда он ехал в Меванию m посмотреть на
источник и рощу Клитумна, ему напомнили, что пора пополнить
окружавший его отряд батавских телохранителей115. Тут ему и пришло в голову
предпринять поход в Германию; и без промедления, созвав отовсюду
легионы и вспомогательные войска П6, произведя с великой строгостью
новый повсеместный набор, заготовив столько припасов, сколько никогда не
видывали, он отправился в путь. Двигался он то стремительно и быстро,
так что преторианским когортам иногда приходилось вопреки обычаям
вьючить знамена на мулов, чтобы догнать его, то вдруг медленно и
лениво, когда носилки его несли восемь человек м\ а народ из окрестных
городов должен был разметать перед ним дорогу и обрызгивать пыль.
44. Прибыв в лагеря, он захотел показать себя полководцем деятельным
и строгим: легатов, которые с опозданием привели вспомогательные
войска из разных мест, уволил с бесчестием, старших центурионов, из
которых многим в их преклонном возрасте оставались считанные дни до
отставки, он лишил звания, под предлогом их дряхлости и бессилия,
л остальных выбранил за жадность и выслуженное ими жалованье
сократил до шести тысяч |1в.
(2) Однако за весь этот поход он не совершил ничего: только когда
под его защиту бежал с маленьким отрядом Админий, сын британского
П8
Светохий. Жизнь 12 цезарей
царя Кшюбеллина т« изгнанный отцом, оп отправил в Рим пышное
донесение, будто ему покорился весь остров, и велел гонцам не слезать с
колесницы 12°, пока не прибудут прямо на форум, к дверям курии,
чтобы только в храме Марса, перед лицом всего сената передать его
консулам. 45, Λ потом, так как воевать было не с кем, он приказал
нескольким германцам из своей охраны переправиться через Рейн, скрыться там
и после дневного завтрака m отчаянным шумом возвестить о
приближении неприятеля. Все было исполнено: тогда он с ближайшими
спутниками и отрядом преторианских всадников бросается в соседний лес,
г)брубает с деревьев ветки и, украсив стволы наподобие трофеев122,
возвращается при свете факелов. Тех, кто не пошел за ним, он разбранил
за трусость и малодушие, а спутников и участников победы наградил
венками нового имени и вида: на них красовались солнце, звезды и луна,
и назывались они «разведочными». (2) В другой раз он приказал забрать
нескольких мальчиков-заложников из школы |гз и тайно послать их
вперед, а сам, внезапно оставив званый пир, с конницей бросился за ними
вслед, схватил, как беглецов, и в цепях привел назад— и в этой комедии,
как всегда, он не знал меры. Когда он вернулся на пир, солдаты ему
донесли, что отряд вернулся из погони; на это оп им предложил, как
есть, не снимая доспехов, занять места за столом, и даже произнес,
ободряя их, известный стих Вергилия !2\
Будьте тверды и храните себя для грядущих успехов.
(3) И в то же время он гневным эдиктом заочно порицал сенат и народ
за то, что они, между тем, как Цезарь сражается среди стольких
опасностей, наслаждаются несвоевременными пирами, цирком, театром и
отдыхом на прекрасных виллах.
46. Наконец, словно собираясь закончить войну, он выстроил войско
на морском берегу, расставил баллисты и другие машины, и между тем,
как никто не знал и не догадывался, что оп думает делать, вдруг
приказал всем собирать раковины в шлемы и складки одежд — это, говорил
он, добыча Океана, которую он шлет Капитолию и Палатину t25. В
память победы он воздвиг высокую башню, чтобы она, как Фаросский
маяк 126, по ночам огнем указывала путь кораблям. Воинам он пообещал
в подарок по сотне денариев каждому и, словно это было беспредельной
щедростью, воскликнул: «Ступайте же теперь, счастливые, ступайте же,-
богатые!».
47. После этого он обратился к заботам о триумфе. Не довольствуясь
варварскими пленниками и перебежчиками, он отобрал из жителей
Галлии самых высоких и, как он говорил, пригодных для триумфа, а также
некоторых князей: их он приберег для торжества, заставив не только
отрастить и окрасить в рыжий цвет волосы т, но даже выучить
германский язык и принять варварские имена. Триремы, на которых он выходил
в Океан, было приказано почти все доставить в Рим сухим путем. А
казнохранителям своим он написал, чтобы триумф они подготовили такой,
какого никто не видел, но тратились бы на него как можно меньше: ведь
в их распоряжении — имущество всего населения.
Гай Калигула
ИИ
48. Прежде, чем покинуть провинцию, он задумал еще одну чудовищ
ную жестокость: истребить все легионы, бунтовавшие после смерти
Августа, за то, что они держали когда-то в осаде его самого, младенцем,
и его отца Германика, своего полководца. Его с трудом отговорили от
этого безумного намеренья, но ничем не могли удержать от желанья
казнить хотя бы каждого десятого. И вот, созвав легионеров па сходку,
безоружных, даже без мечей, он окружил их вооруженною конницей;
(2) но заметив, что многие догадываются, в чем дело, и пробираются к
своему оружию, чтобы дать отпор, он бежал со сходки и прямо
направился в Рим. Теперь всю свою ненависть он обратил на сенат; чтобы
пресечь столь позорные для него слухи, он осыпал сенат угрозами,
жалуясь даже на то, будто ему было отказано в законном триумфе, между
тем как незадолго до того сам под страхом смерти запретил назначать
ему почести 128. 49. Потому-то, когда в пути к нему явились
представители высшего сословия, умоляя его поспешить, он ответил им громовым
голосом: «Я приду, да, приду, и со мною — вот кто»,— и похлопал по
рукояти меча, висевшего на поясе. А в эдикте он объявил, что возвращается
только для тех, кто его желает,— для всадников и народа; для сената же
он не будет более ни гражданином, ни иринцепсом. (2) Он даже
запретил кому-либо из сенаторов выходить к нему навстречу. Таким-то
образом, отменив или отсрочив триумф, только с овацией он в самый день
своего рождения вступил в Рим.
Четыре месяца спустя он погиб, совершив великие злодеяния и за
мышляя еще большие. Так, он собирался переселиться в Анцнй хг<\ а
потом — в Александрию, перебив сперва самых лучших мужей из обоих
сословий. (3) Это не подлежит сомнению: в его тайных бумагах были
найдены две тетрадки, каждая со своим заглавием — одна называлась
«Меч», другая — «Кинжал»; в обоих были имена и заметки о тех. кто
должен был умереть. Обнаружен был и огромпый ларь, наполненный
различными отравами: Клавдий потом велел бросить его в море, и зараза,
говорят, была от этого такая, что волны прибивали отравленную рыбу к
окрестным берегам.
50. Росту он был высокого, цветом лица очень бледен, тело грузное,
шея, и ноги очень худые, глаза и виски впалые, лоб широкий и хмурый,
волосы на голове — редкие, с плешью на темени, а по телу — густые 13°.
Поэтому считалось смертным преступлением посмотреть на него сверху,
когда он проходил мимо, или произнести ненароком слово «коза». Лицо
свое, уже от природы дурное и отталкивающее, он старался сделать еще
свирепее, перед зеркалом наводя на него пугающее и устрашающее
выражение.
(2). Здоровьем он не отличался ни телесным, ни душевным. В детст
ве он страдал падучей; в юности, хоть и был вынослив, но по временам
от внезапной слабости почти не мог ни ходить, ни стоять, пи держаться,
ни прийти в себя. А помраченность своего ума он чувствовал сам, и не
раз помышлял удалиться от дел, чтобы очистить мозг. Думают, что его
опоила Цезония зельем13!, которое должно было возбудить в пем
любовь, но вызвало безумие. В особенности его мучила бессонница. По но-
120
Светоний. Жизнь 12 цезарей
чам он не спал больше, чем три часа подряд, да и то неспокойно:
странные видения тревожили erov однажды ему приснилось, будто с ним
разговаривает какой-то морской призрак. Поэтому, не в силах лежать
без сна, он большую часть ночи проводил то сидя на ложе, то блуждая
по бесконечным переходам и вновь и вновь призывая желанный рас»
свет.
51. Есть основания думать, что из-за помрачения ума в нем и
уживались самые противоположные пороки — непомерная самоуверенность и в
то же время отчаянный страх. В самом деле: он, столь презиравший
самих богов, при малейшем громе и молнии закрывал глаза и закутывал
голову, а если гроза была посильней — вскакивал с постели и забивался
под кровать. В Сицилии во время своей поездки он жестоко издевался
над всеми местными святынями, но из Мессаны вдруг бежал среди ночи,
устрашенный дымом и грохотом кратера Этны. (2) Перед варварами он
был щедр на угрозы; по когда он однажды за Рейном ехал в повозке
через узкое ущелье, окруженный густыми рядами солдат, и кто-то
промолвил, что появись только откуда-нибудь неприятель, и будет знатная
резня,— он тотчас вскочил на коня и стремглав вернулся к мостам;
и так как они были загромождены обозом и прислугой, а он не желал
ждать, то его переправили на другой берег над головами людей,
передавая из рук в руки. (3) А потом, когда разнесся слух о восстании
германцев, он бросился готовить бегство и флот для бегства, надеясь найти
единственное прибежище в заморских провинциях, если победители
захватят Альпы, как кимвры, или даже Рим, как сеноны ,зг. Вот почему,
вероятно, его убийцы решили унять возмущенных солдат выдумкой,
будто он при вести о поражении в ужасе наложил на себя руки.
52. Одежда, обувь и остальной его обычный наряд был недостоин не
только римлянина и не только гражданина, но и просто мужчины и даже
человека. Часто он выходил к народу в цветных, шитых жемчугом
накидках, с рукавами и запястьями, иногда— в шелках |33 и женских
покрывалах, обутый то в сандалии или котурны ,з;, то в солдатские сапоги,
•л то и в женские туфли; много раз он появлялся с позолоченной бородой,
держа в руке молнию, или трезубец, или жезл— знаки богов,35,—
или даже в облачении Венеры. Триумфальное одеяние он носил
постоянно даже до своего похода, а иногда надевал панцирь Александра
Великого, добытый из его гробницы.
53. Из благородных искусств он меньше всего занимался наукою и
больше всего — красноречием, всегда способный и готовый выступить с
речью, особенно если надо было кого-нибудь обвинять ,зв. В гневе он
легко находил и слова, и мысли, и нужную выразительность, и голос: от
возбуждения он не мог стоять на одном месте, и слова его доносились до
самых дальних рядов. (2) Приступая к речи, он грозился, что обнажает
меч, отточенный ночными бдениями |3\ Слог изящный и мягкий
презирал он настолько, что сочинения Сенеки, который был тогда в расцвете
славы, оп называл «школярством чистой воды» и «песком без
извести» 15\ На успешные речи других ораторов он даже писал ответы,
;» когда видные сенаторы попадали под суд, он сочинял о них и обвини-
Гай Калигула
12Ϊ
тельные и защитительные речи и, судя по тому, что получалось более
складно, губил или спасал их своим выступлением: 139 на эти речи он
приглашал эдиктами даже всадников.
54. Однако с особенной страстью занимался он искусствами иного
рода, самыми разнообразными. Гладиатор и возница, певец и плясун, он
сражался боевым оружием, выступал возницей в повсюду выстроенных
цирках, а Пением и пляской он так наслаждался, что даже на
всенародных зрелищах не мог удержаться, чтобы не подпевать трагическому
актеру и не вторить у всех на глазах движениям плясуна, одобряя их и
поправляя. (2) Как кажется, в самый день своей гибели он назначил ночное
празднество именно с тем, чтобы воспользоваться его обычной вольностью
для первого выступления на сцене. Плясал он иногда даже среди ночи
однажды за полночь он вызвал во дворец трех сенаторов консульского
звания, рассадил их на сцене, трепещущих в ожидании самого страшного,
а потом вдруг выбежал к ним под звуки флейт и трещоток, в женском
покрывале и тунике до пят, проплясал танец и ушел. Однако при всей
своей ловкости плавать он не умел *4".
55. Чем бы он ни увлекался, в своей страсти он доходил до безумия
Пантомима Μ нестера он целовал даже среди представления; а если кто
во время его пляски поднимал хоть малейший шум, того он приказывал
гнать с его места и бичевал собственноручно. Одному римскому
всаднику, который шумел, он через центуриона прислал приказ тотчас
отправиться в Остию и отвезти царю Птолемею в Мавританию императорское
письмо, а в письме было написано: «Человеку, который это привез, не
делай ни добра, ни худа». (2) Нескольких гладиаторов-фракийцев 1И он
поставил начальниками над германскими телохранителями, гладиаторам
мирмиллонам он убавил вооружение; а когда один из них, по прозванию
Голубь, одержал победу и был лишь слегка ранен, он положил ему в рану
яд и с тех пор называл этот яд «голубиным» — по крайней мере, так он
был записан в списке его отрав. В цирке иг он так был привержен η
привязан к партии «зеленых», что много раз и обедал в конюшнях,
и ночевал, а вознице Евтиху после какой-то