Жизнь двенадцати Цезарей
принял диадему и видимостьпринципата обратил в царскую власть. (2) Однако его убедили, что он
возвысился превыше и принцепсов и царей. Тогда он начал притязать
уже на божеское величие. Ои распорядился привезти из Греции
изображения богов, прославленные и почитанием и искусством, в их числе даже
Зевса Олимпийского':т—чтобы снять с них головы и заменить своими.
Палатинский дворец он продолжил до самого форума, а храм Кастора и
Поллукса превратил в его прихожую в4 и часто стоял там между
статуями близнецов, принимая божеские почести от посетителей; и некоторые
величали его Юпитером Латинским в,\ (3) Мало того, он посвятил своему
божеству особый храм, назначил жрецов, установил изысканнейшие
жертвы. В храме он поставил свое изваяние в полный рост и облачил его
и собственные одежды. Должность главного жреца отправляли поочеред-
но самые богатые граждане 6Г\ соперничая из-за нее и торгуясь.
Жертвами были павлины, фламинго, тетерева, цесарки, фазаны,— для каждого
дня своя порода. (4) По ночам, когда сияла полная луна, он неустанно
звал ее к себе в объятья и на ложе, а днем разговаривал наедине с
Юпитером Капитолийским: иногда шепотом, то наклоняясь к его уху, то
подставляя ему свое, а иногда громко и даже сердито. Так, однажды
слышали его угрожающие слова:
- Ты подними меня, или же я тебя... - в7
.я потом он рассказывал, что бог, наконец, его умилостивил и даже caw
но
Светоний. /Кианъ 12 цезарей
пригласил жить вместе с ним. После этого он перебросил мост с
Капитолия на Палатин через храм божественного Августа, а затем, чтобы
поселиться еще ближе, заложил себе новый дом на Капитолийском холме.
23. Агриппу он не хотел признавать или называть своим дедом из-за
его безродности, и гневался, когда в речах или в стихах кто-нибудь
причислял его к образам Цезарей. Он даже хвастался, будто его мать
родилась от кровосмешения, которое совершил с Юлией Август; и, не
довольствуясь такой клеветой на Августа, он запретил торжественно
праздновать актийскую и сицилийскую победы 68 как пагубные и гибельные для
римского народа. (2) Ливию Августу, свою прабабку, он не раз называл
«Улиссом в женском платье», и в одном письме к сенату даже имел
наглость обвинять ее в безродности, уверяя, будто дед ее по матери был де-
курионом из Фунд, между тем как государственные памятники ясно
показывают, что Авфидий Луркон занимал высокие должности в Риме.
Бабку свою Антонию, просившую у него разговора наедине, он принял
только в присутствии префекта Макрона. Этим и подобными унижениями
и обидами, а по мнению некоторых — и ядом, он свел ее в могилу; но и
после смерти он не воздал ей никаких почестей, и из обеденного покоя
любовался на ее погребальный костер. (3) Своего брата Тиберия он
неожиданно казнил, прислав к нему внезапно войскового трибуна, а тестя
Силана заставил покончить с собой, перерезав бритвою горло. Обвинял
он их в том, что один в непогоду не отплыл с ним в бурное морев9,
словно надеясь, что в случае несчастья с зятем он сам завладеет Римом,
а от другого пахло лекарством, как будто он опасался, что брат его
отравит. Между тем, Силан просто не выносил морской болезни и боялся
трудностей плавания, а Тиберий принимал лекарство от постоянного
кашля, который все больше его мучил. Что же касается Клавдия, своего
дяди, то Гай оставил его в живых лишь на потеху себе.
24. Со всеми своими сестрами жил он в преступной связи70, и на
всех званых обедах они попеременно возлежали на ложе ниже его, а
законная жена — выше его. Говорят, одну из них, Друзиллу, он лишил
девственности еще подростком, и бабка Антония, у которой они росли,
однажды застигла их вместе. Потом ее выдали за Луция Кассия Лонгина.
сенатора консульского звания, но он отнял ее у мужа, открыто держал
как законную жену, и даже назначил ее во время болезни наследницей
своего имущества и власти. (2) Когда она умерла, он установил такой
траур, что смертным преступлением считалось смеяться, купаться,
обедать с родителями, женой или детьми. А сам, не в силах вынести горя,
он внезапно ночью исчез из Рима, пересек Кампанию, достиг Сиракуз и с
такой же стремительностью вернулся, с отросшими бородой и волосами.
С этих пор все свои клятвы о самых важных предметах, даже в собрании
перед народом и перед войсками, он произносил только именем божества
Друзиллы 7\ (3) Остальных сестер он любил не так страстно и почитал
не так сильно: не раз он даже отдавал их на потеху своим яюбгшчнкан
Тем скорее он осудил их по делу Эмилия Лепида 7г за разврат и за
соучастие в заговоре против него. Он не только обнародовал их
собственноручные письма, выманенные коварством и обольщением, но даже посвя
Гай Калигула
111
тил в храм Марса Мстителя с соответственной надписью три меча,
приготовленные на его погибель.
25. О браках его трудно сказать, что в них было непристойнее:
заключение, расторжение или пребывание в браке. Ливию Орестиллу,
выходившую замуж за Гая Пизона, он сам явился поздравить, тут же приказал
отнять у мужа и через несколько дней отпустил, а два года спустя
отправил в ссылку, заподозрив, что она за это время опять сошлась с
мужем. Другие говорят, что на самом свадебном пиру, он, лежа напротив
Пизона, послал ему записку: «Не лезь к моей жене!»7:, а тотчас после
пира увел ее к себе и на следующий день объявил эдиктом, что нашел
себе жену по примеру Ромула и Августа 74. (2) Лоллию Павлину, жену
Гая Меммия, копсуляра и военачальника, он вызвал из провинции75,
прослышав, что ее бабушка была когда-то красавицей, тотчас развел с
мужем и взял в жены, а спустя немного времени отпустил, запретив ей
впредь сближаться с кем бы то ни было. (3) Цезонию, не отличавшуюся
ни красотой, ни молодостью, и уже родившую от другого мужа трех
дочерей, он любил жарче всего и дольше всего за ее сладострастие и
расточительность: зачастую он выводил ее к войскам рядом с собой, верхом,
с легким щитом, в плаще и шлеме, а друзьям даже показывал ее голой.
Именем супруги он удостоил ее не раньше7в, чем она от него родила,
и в один и тот же день объявил себя ее мужем и отцом ее ребенка.
(4) Ребенка этого, Юлию Друзиллу, он пронес по храмам всех богинь
и, наконец, возложил на лоно Минервы, поручив божеству растить ее и
вскармливать. Лучшим доказательством того, что это дочь его плоти, он
считал ее лютый нрав: уже тогда она доходила в ярости до того, что
ногтями царапала игравшим с нею детям лица и глаза.
26, После всего этого пустыми и незначительными кажутся рассказы
о том, как он обращался с друзьями и близкими — с Птолемеем, сыном
царя Юбы и своим родственником (он был внуком Марка Антония от
дочери его Селены) и прежде всего с самим Макроном и самою Эннией.
доставившими ему власть: 77 все они вместо родственного чувства и
вместо благодарности за услуги награждены были жестокой смертью.
(2) Столь же мало уважения и кротости выказывал он и к сенаторам:
некоторых, занимавших самые высокие должности, облаченных в тоги, ов
заставлял бежать за своей колесницей по нескольку миль, а за обедом
•стоять у его ложа в изголовье или в ногах, подпоясавшись полотном 7в.
Других он тайно казнил, но продолжал приглашать их, словно они были
живы, и лишь через несколько дней лживо объявил, что они покончили
с собой. (3) Консулов79, которые забыли издать эдикт о дне его
рождения, он лишил должности, и в течение трех дней государство оставалось
без высшей власти. Своего квестора 80, обвиненного в заговоре, он велел
бичевать, сорвав с него одежду и бросив под ноги солдатам, чтобы тем
было на что опираться, нанося удары.
(4) С такой же надменностью и жестокостью относился он и к
остальным сословиям. Однажды, потревоженный среди ночи шумом толпыч
которая заранее спешила занять места Νβ цирке, он всех их разогнал
полками: при замешательстве было задавлено больше двадцати римских
112
Светопий, Жизнь 12 цезарей
всадников, столько же замужних женщин и несчетное число прочего
народу. На театральных представлениях он, желая перессорить плебеев и
всадников, раздавал даровые пропуска8' раньше времени, чтобы чернь
захватывала и всаднические места. (5) На гладиаторских играх иногда в
оалящий зной он убирал навес и не выпускал зрителей с мест; или вдруг
вместо обычной пышности выводил изнуренных зверей и убогих дряхлых
гладиаторов, а вместо потешных бойцов 8г — отцов семейства, самых
почтенных, но обезображенных каким-нибудь увечьем, А то вдруг закрывал
житницы и обрекал народ на голод.
27. Свирепость своего нрава обнаружил он яснее всего вот какими
поступками. Когда вздорожал скот, которым откармливали диких зверей
для зрелищ, он велел бросить им на растерзание преступников; и, обходя
цт ι этого тюрьмы, он не смотрел, кто в чем виноват, а прямо
приказывал, стоя в дверях, забирать всех, «от лысого до лысого» й3. (2) От
человека, который обещал биться гладиатором за его выздоровление 8\ он
потребовал исполнения обета, сам смотрел, как он сражался, и отпустил
его лишь победителем, да и то после долгих просьб. Того, кто поклялся
отдать жизнь за него, но медлил, он отдал своим рабам — прогнать его
по улицам в венках и жертвенных повязках, а потом во исполнение
обета сбросить с раската 8\ (3) Многих граждан из первых сословий он,
заклеймив раскаленным железом, сослал на рудничные или дорожные
работы, или бросил диким зверям, или самих, как зверей, посадил на
четвереньки в клетках» или перепилил пополам пилой,— и не за тяжкие
провинности, а часто лишь за то, что они плохо отозвались о его
зрелищах или никогда не клялись его гением. (4) Отцов он заставлял
присутствовать при казни сыновей86; за одним из них он послал носилки,
когда тот попробовал уклониться по нездоровью; другого он тотчас после
зрелища казни пригласил к столу и всяческими любезностями принуждал
шутить и веселиться 8?. Надсмотрщика над гладиаторскими битвами и
травлями он велел несколько дней подряд бить цепями у себя на глазах,
и умертвил не раньше, чем почувствовал вонь гниющего мозга.
Сочинителя ателлан за стишок с двусмысленной шуткой он сжег на костре
посреди амфитеатра. Один римский всадник, брошенный диким зверям, не
переставал кричать, что он невинен; он вернул его, отсек ему язык и
снова прогнал на арену. 28. Изгнанника, возвращенного из давней
ссылки, он спрашивал, чем он там занимался; тот льстиво ответил:
«Неустанно молил богов, чтобы Тиберий умер зи ты стал императором, как и
сбылось». Тогда он подумал, что и ему его ссыльные молят смерти, и послал
по островам солдат, чтобы их всех перебить88. Замыслив разорвать на
части одного сенатора, он подкупил несколько человек напасть на него
при входе в курию с криками «враг отечества!», пронзить его грифелями
и бросить на растерзание остальным сенаторам"; и он насытился
только тогда, когда увидел, как члены и внутренности убитого проволокли по
улицам и свалили грудою перед ним,
29. Чудовищность поступков он усугублял жестокостью слов. Лучшей
и похвальнейшей чертой своего нрава считал он, по собственному
выражению, невозмутимость90, т. е. бесстыдство. Увещаний своей бабки Ан
Гай Калигула
li:j.
тонии он не только не слушал, но даже сказал ей: ,«Не забывай, что я
могу сделать что угодно и с кем угодно!» Собираясь казнить брата, ко
торый будто бы принимал лекарства из страха отравы, он воскликнул
«Как? противоядия — против Цезаря?» Сосланным сестрам он грозил, что
у него есть не только острова, но и мечи. (2) Сенатор преторского зва
пия, уехавший лечиться в Антикиру", несколько раз просил отсрочить
ему возвращение; Гай приказал его убить, заявив, что если не помогает
чемерица, то необходимо кровопускание Каждый десятый день, подписы*
вая перечень заключенных, посылаемых на казнь, он говорил, что сво
дит свои счеты. Казнив одновременно нескольких галлов и греков, он
хвастался, что покорил Галлогрецию9?. 30. Казнить человека он всегда
требовал мелкими частыми ударами, повторяя свой знаменитый приказ
«Бей, чтобы он чувствовал, что умирает!>> Когда по ошибке был казнен
вместо нужного человека другой с тем же именем, он воскликнул;
«И этот того стоил». Он постоянно повторял известные слова трагедии:
Пусть ненавидят, лишь бы боялись!93
(2) Не раз он обрушивался на всех сенаторов вместе, обзывал их при
хвостнями Сеяна, обзывал предателями матери и братьев, показывал
доносы, которые будто бы сжег 9\ оправдывал Тиберия, который, по его
словам, поневоле свирепствовал, так как не мог не верить стольким
клеветникам. Всадническое сословие поносил он всегда за страсть к театру и цирку
Когда чернь в обиду ему рукоплескала другим возницам, он воскликнул
«О если бы у римского народа была только одна шея!» 95; а когда у него
требовали пощады для разбойника Тетриния, он сказал о требующих
«Сами они Тетринии!» (3) Пять гладиаторов-ретиариев в туниках бились
против пяти секуторов96, поддались без борьбы и уже ждали