Трудно быть Богом
на колу, живой Будах-то, здоровый! Маленько ослабел, правда, давно,видать, голодный сидит...
Румата шагнул им навстречу, вырвал веревку из рук монаха и снял петлю
с шеи старика.
- Вы Будах Ируканский? - спросил он.
- Да, - сказал старик, глядя исподлобья.
- Я Румата, идите за мной и не отставайте. - Румата повернулся к
монахам. - Во имя господа, - сказал он.
Смотритель разогнул спину и, опустив палку, ответил, чуть задыхаясь:
"Именем его".
Румата поглядел на Будаха и увидел, что старик держится за стену и
еле стоит.
- Мне плохо, - сказал он, болезненно улыбаясь. - Извините,
благородный дон.
Румата взял его под руку и повел. Когда монахи скрылись из виду, он
остановился, достал из ампулы таблетку спорамина и протянул Будаху. Будах
вопросительно взглянул на него.
- Проглотите, - сказал Румата. - Вам сразу станет легче.
Будах, все еще опираясь на стену, взял таблетку, осмотрел, понюхал,
поднял косматые брови, потом осторожно положил на язык и почмокал.
- Глотайте, глотайте, - с улыбкой сказал Румата.
Будах проглотил.
- М-м-м... - произнес он. - Я полагал, что знаю о лекарствах все. -
Он замолчал, прислушиваясь к своим ощущениям. - М-м-м-м! - сказал он.
Любопытно! Сушеная селезенка вепря Ы? Хотя нет, вкус не гнилостный.
- Пойдемте, - сказал Румата.
Они пошли по коридору, поднялись по лестнице, миновали еще один
коридор и поднялись еще по одной лестнице. И тут Румата остановился как
вкопанный. Знакомый густой рев огласил тюремные своды. Где-то в недрах
тюрьмы орал во всю мочь, сыпля чудовищными проклятиями, понося бога,
святых, преисподнюю, Святой Орден, дона Рэбу и еще многое другое, душевный
друг барон Пампа дон Бау-но-Суруга-но-Гатта-но-Арканара. Все-таки попался
барон, подумал Румата с раскаянием. Я совсем забыл о нем. А он бы обо мне
не забыл... Румата поспешно снял с руки два браслета, надел на худые
запястья доктора Будаха и сказал:
- Поднимайтесь наверх, но за ворота не выходите. Ждите где-нибудь в
сторонке. Если пристанут, покажите браслеты и держитесь нагло.
Барон Пампа ревел, как атомоход в полярном тумане. Гулкое эхо
катилось под сводами. Люди в коридорах застыли, благоговейно прислушиваясь
с раскрытыми ртами. Многие омахивались большим пальцем, отгоняя нечистого.
Румата скатился по двум лестницам, сбивая с ног встречных монахов, ножнами
мечей проложил себе дорогу сквозь толпу выпускников и пинком распахнул
дверь камеры, прогибающуюся от рева. В мятущем свете факелов он увидел
друга Пампу: могучий барон был распят на стене вниз головой. Лицо его
почернело от прилившей крови. За кривоватым столиком сидел, заткнув уши,
сутулый чиновник, а лоснящийся от пота палач, чем-то похожий на дантиста,
перебирал в железном тазу лязгающие инструменты.
Румата аккуратно закрыл за собой дверь, подошел сзади к палачу и
ударил его рукояткой меча по затылку. Палач повернулся, охватил голову и
сел в таз. Румата извлек из ножен меч и перерубил стол с бумагами, за
которым сидел чиновник. Все было в порядке. Палач сидел в тазу, слабо
икая, а чиновник очень проворно убежал на четвереньках в угол и прилег
там. Румата подошел к барону, с радостным любопытством глядевшему на него
снизу вверх, взялся за цепи, державшие баронские ноги, и в два рывка
вырвал их из стены. Затем он осторожно поставил ноги барона на пол. Барон
замолчал, застыл в странной позе, затем рванулся и освободил руки.
- Могу ли я поверить, - снова загремел он, вращая налитыми кровью
белками, - что это вы, мой благородный друг?! Наконец-то я нашел вас!
- Да, это я, - сказал Румата. - Пойдемте отсюда, мой друг, вам здесь
не место.
- Пива! - сказал барон. - Где-то здесь было пиво. - Он пошел по
камере, волоча обрывки цепей и не переставая громыхать. - Полночи я бегал
по городу! Черт возьми, мне сказали, что вы арестованы, и я перебил массу
народу! Я был уверен, что найду вас в этой тюрьме! А, вот оно!
Он подошел к палачу и смахнул его, как пыль, вместе с тазом. Под
тазом обнаружился бочонок. Барон кулаком выбил дно, поднял бочонок и
опрокинул его над собой, задрав голову. Струя пива с клокотанием
устремилась в его глотку. Что за прелесть, думал Румата, с нежностью глядя
на барона. Казалось бы, бык, безмозглый бык, но ведь искал же меня, хотел
спасти, ведь пришел, наверное, сюда в тюрьму за мной, сам... Нет, есть
люди и в этом мире, будь он проклят... Но до чего удачно получилось!
Барон осушил бочонок и швырнул в угол, где шумно дрожал чиновник. В
углу пискнуло.
- Ну вот, - сказал барон, вытирая бороду ладонью. - Теперь я готов
следовать за вами. Это ничего, что я голый?
Румата огляделся, подошел к палачу и вытряхнул его из фартука.
- Возьмите пока это, - сказал он.
- Вы правы, - сказал барон, обвязывая фартук вокруг чресел. - Было бы
неудобно явиться к баронессе голым...
Они вышли из камеры. Ни один человек не решился заступить им дорогу,
коридор пустел за двадцать шагов.
- Я их всех разнесу, - ревел барон. - Они заняли мой замок! И
посадили там какого-то отца Ариму! Не знаю, чей он там отец, но дети его,
клянусь господом, скоро осиротеют. Черт подери, мой друг, вы не находите,
что здесь удивительно низкие потолки? Я исцарапал всю макушку...
Они вышли из башни. Мелькнул перед глазами и шарахнулся в толпу
шпион-телохранитель. Румата дал Будаху знак следовать за ними. Толпа у
ворот раздалась, как будто ее рассекли мечом. Было слышно, как одни
кричат, что сбежал важный государственный преступник, а другие, что "Вот
он, Голый Дьявол, знаменитый эсторский палач-расчленитель".
Барон вышел на середину площади и остановился, морщась от солнечного
света. Следовало торопиться. Румата быстро огляделся.
- Где-то тут была моя лошадь, - сказал барон. - Эй, кто там! Коня!
У коновязи, где топтались лошади орденской кавалерии, возникла суета.
- Не ту! - рявкнул барон. - Вон ту - серую в яблоках!
- Во имя господа! - запоздало крикнул Румата и потащил через голову
перевязь с правым мечом.
Испуганный монашек в замаранной рясе подвел барону лошадь.
- Дайте ему что-нибудь, дон Румата, - сказал барон, тяжело поднимаясь
в седло.
- Стой, стой! - закричали у башни.
Через площадь, размахивая дубинками, бежали монахи. Румата сунул
барону меч.
- Торопитесь, барон, - сказал он.
- Да, - сказал Пампа. - Надо спешить. Этот Арима разграбит мой
погреб. Я жду вас у себя завтра или послезавтра, мой друг. Что передать
баронессе?
- Поцелуйте ей руку, - сказал Румата. Монахи уже были совсем близко.
Скорее, скорее, барон!..
- Но вы-то в безопасности? - с беспокойством осведомился барон.
- Да, черт возьми, да! Вперед!
Барон бросил коня в галоп, прямо на толпу монахов. Кто-то упал и
покатился, кто-то заверещал, поднялась пыль, простучали копыта по каменным
плитам - и барон исчез. Румата смотрел в переулок, где сидели тряся
головами, сбитые с ног, когда вкрадчивый голос произнес над его ухом:
- Мой благородный дон, а не кажется ли вам, что вы слишком много себе
позволяете?
Румата обернулся. В лицо ему с несколько напряженной улыбкой
пристально глядел дон Рэба.
- Слишком много? - переспросил Румата. - Мне не знакомо это слово -
"слишком". - Он вдруг вспомнил дона Сэра. - И вообще не вижу, почему бы
одному благородному дону не помочь другому в беде.
Мимо, уставив пики, тяжко проскакали всадники - в погоню. В лице дона
Рэбы что-то изменилось.
- Ну хорошо, - сказал он. - Не будем об этом... О, я вижу здесь
высокоученого доктора Будаха... Вы прекрасно выглядите, доктор. Мне
придется обревизовать свою тюрьму. Государственные преступники, даже
отпущенные на свободу, не должны выходить из тюрьмы - их должны выносить.
Доктор Будах, как слепой, двинулся на него. Румата быстро встал между
ними.
- Между прочим, дон Рэба, - сказал он, - как вы относитесь к отцу
Ариме?
- К отцу Ариме? - дон Рэба высоко поднял брови. - Прекрасный военный.
Занимает видный пост в моей епископии. А в чем дело?
- Как верный слуга вашего преосвященства, - кланяясь, с острым
злорадством сказал Румата, - спешу сообщить вам, что этот видный пост вы
можете считать вакантным.
- Но почему?
Румата посмотрел в переулок, где еще не рассеялась желтая пыль. Дон
Рэба тоже посмотрел туда. На лице его появилось озабоченное выражение.
Было уже далеко за полдень, когда Кира пригласила благородного
господина и его высокоученого друга к столу. Доктор Будах, отмывшийся,
переодетый во все чистое, тщательно побритый, выглядел очень внушительно.
Движения его оказались медлительны и исполнены достоинства, умные серые
глаза смотрели благосклонно и даже снисходительно. Прежде всего он
извинился перед Руматой за свою вспышку на площади. "Но вы должны меня
понять, - говорил он. - Это страшный человек. Это оборотень, который
явился на свет только упущением божьим. Я врач, но мне не стыдно
признаться, что при случае я охотно умертвил бы его. Я слыхал, что король
отравлен. И теперь я понимаю, чем он отравлен. (Румата насторожился.) Этот
Рэба явился ко мне в камеру и потребовал, чтобы я составил для него яд,
действующий в течение нескольких часов. Разумеется, я отказался. Он
пригрозил мне пытками - я засмеялся ему в лицо. Тогда этот негодяй крикнул
палачей, и они привели ему с улицы дюжину мальчиков и девочек не старше
десяти лет. Он поставил их передо мной, раскрыл мой мешок со снадобьями и
объявил, что будет пробовать на этих детях все снадобья подряд, пока не
найдет нужное. Вот как был отравлен король, дон Румата..." Губы Будаха
начали подергиваться, но он взял себя в руки. Румата, деликатно
отвернувшись, кивал. Понятно, думал он. Все понятно. Из рук своего
министра король не взял бы и огурца. И мерзавец подсунул королю какого-то
шарлатанчика, которому был обещан титул лейб-знахаря за излечение короля.
И понятно, почему Рэба так возликовал, когда я обличал его в королевской
опочивальне: трудно было придумать более удобный способ подсунуть королю
лже-Будаха. Вся ответственность падала на Румату Эсторского, ируканского
шпиона и заговорщика. Щенки мы, подумал он. В Институте надо специально
ввести курс феодальной интриги. И успеваемость оценивать в рэбах. Лучше,
конечно, в децирэбах. Впрочем, куда там...
По-видимому, доктор Будах был очень голоден. Однако он мягко, но
решительно отказался от животной пищи и почтил своим вниманием только
салаты и пирожки с вареньем. Он выпил стакан эсторского, глаза его
заблестели, на щеках появился здоровый румянец. Румата есть не мог. Перед
глазами у него трещали и чадили багровые факелы, отовсюду несло горелым
мясом, и в горле стоял клубок величиной с кулак. Поэтому, ожидая, пока
гость насытится, он стоял у окна, ведя вежливую беседу, медлительную и
спокойную, чтобы не мешать гостю жевать.
Город постепенно оживал. На улице появились люди, голоса становились
все громче, слышался стук молотков и треск дерева - с крыш и стен сбивали
языческие изображения. Толстый лысый лавочник прокатил тележку с бочкой
пива - продавать на площади по два гроша за кружку. Горожане
приспосабливались. В подъезде напротив, ковыряя в носу, болтал с тощей
хозяйкой маленький шпион-телохранитель. Потом под окном поехали подводы,
нагруженные до второго этажа. Румата сначала не понял, что это за подводы,
а потом увидел синие и черные руки и ноги, торчащие из-под рогож, и
поспешно отошел к столу.
- Сущность человека, - неторопливо жуя, говорил Будах, - в
удивительной способности привыкать ко всему. Нет в природе ничего такого,
к чему бы человек не притерпелся. Ни лошадь, ни собака, ни мышь не
обладают таким свойством. Вероятно, бог, создавая человека, догадывался,
на какие муки его обрекает, и дал ему огромный запас сил и терпения.
Затруднительно сказать, хорошо это или плохо. Не будь у человека такого
терпения и выносливости, все добрые люди давно бы уже погибли, и на свете
остались бы злые и бездушные. С другой стороны привычка терпеть и
приспосабливаться превращает людей в бессловесных скотов, кои ничем, кроме
анатомии, от животных не отличаются и даже превосходят их в беззащитности.
И каждый новый день порождает новый ужас зла и насилия...
Румата поглядел на Киру. Она сидела напротив Будаха и слушала, не
отрываясь, подперев щеку кулачком. Глаза у нее были грустные: видно, ей
было очень жалко людей.
- Вероятно, вы правы, почтенный Будах, - сказал Румата. - Но возьмите
меня. Вот я - простой благородный дон (у Будаха высокий лоб пошел
морщинами, глаза удивленно и весело округлились), я безмерно люблю ученых
людей, это дворянство духа. И мне невдомек, почему вы, хранители и
единственные обладатели высокого знания, так безнадежно пассивны? Почему
вы безропотно даете себя презирать, бросать в тюрьмы, сжигать на кострах?
Почему вы отрываете смысл своей жизни - добывание знаний - от практических
потребностей жизни борьбы против зла?
Будах отодвинул от себя опустевшее блюдо из-под пирожков.
- Вы задаете странные вопросы, дон Румата, - сказал он. - Забавно,
что те же вопросы задавал мне благородный дон Гуг, постельничий нашего
герцога. Вы знакомы с ним? Я так и подумал... Борьба со злом! Но что есть
зло? Всякому вольно понимать это по-своему. Для нас, ученых, зло в
невежестве, но церковь учит, что невежество - благо, а все зло от знания.
Для землепашца зло - налоги и засухи, а для хлеботорговца