Трудно быть Богом
утреннего ветра на площади крутилисьжелтые пыльные столбы. Под широкой конической крышей башни, как всегда,
орали и ссорились вороны - там, с выступающих балок, свешивались
вздернутые вниз головой. Башня была построена лет двести назад предком
покойного короля исключительно для военных надобностей. Она стояла на
прочном трехэтажном фундаменте, в котором хранились некогда запасы пищи на
случай осады. Потом башню превратили в тюрьму. Но от землетрясения все
перекрытия внутри обрушились, и тюрьму пришлось перенести в подвалы. В
свое время одна из арканарских королев пожаловалась своему повелителю, что
ей мешают веселиться вопли пытаемых, оглашающих округу. Августейший супруг
приказал, чтобы в башне с утра и до ночи играл военный оркестр. С тех пор
башня получила свое нынешнее название. Давно она уже представляла собой
пустой каменный каркас, давно уже следственные камеры переместились во
вновь отрытые, самые нижние этажи фундамента, давно уже не играл там
никакой оркестр, а горожане все еще называли эту башню Веселой.
Обычно вокруг Веселой Башни бывало пустынно. Но сегодня здесь царило
большое оживление. К ней вели, тащили, волокли по земле штурмовиков в
изодранных серых мундирах, вшивых бродяг в лохмотьях, полуодетых,
пупырчатых от страха горожан, истошно вопящих девок, целыми бандами гнали
угрюмо озирающихся оборванцев из ночной армии. И тут же из каких-то
потайных выходов вытаскивали крючьями трупы, валили на телеги и увозили за
город. Хвост длиннейшей очереди дворян и зажиточных горожан, торчащий из
отверстых дверей канцелярии, со страхом и смятением поглядывал на эту
жуткую суету.
В канцелярию пускали всех, а некоторых даже приводили под конвоем.
Румата протолкался внутрь. Там было душно, как на свалке. За широким
столом, обложившись списками, сидел чиновник с желто-серым лицом, с
большим гусиным пером за оттопыренным ухом. Очередной проситель,
благородный дон Кэу, спесиво надувая усы, назвал свое имя.
- Снимите шляпу, - произнес бесцветным голосом чиновник, не отрывая
глаз от бумаг.
- Род Кэу имеет привилегию носить шляпу в присутствии самого короля,
гордо провозгласил дон Кэу.
- Никто не имеет привилегий перед Орденом, - тем же бесцветным
голосом произнес чиновник.
Дон Кэу запыхтел, багровея, но шляпу снял. Чиновник вел по списку
длинным желтым ногтем.
- Дон Кэу... дон Кэу... - бормотал он, - дон Кэу... Королевская
улица, дом двенадцать?
- Да, - жирным раздраженным голосом сказал дон Кэу.
- Номер четыреста восемьдесят пять, брат Тибак.
Брат Тибак, сидевший у соседнего стола, грузный, малиновый от духоты,
поискал в бумагах, стер с лысины пот и монотонно прочел, поднявшись:
- "Номер четыреста восемьдесят пять, дон Кэу, Королевская,
двенадцать, за поношение имени его преосвященства епископа Арканарского
дона Рэбы, имевшее место на дворцовом балу в позапрошлом году, назначается
три дюжины розог по обнаженным мягким частям с целованием ботинка его
преосвященства".
Брат Тибак сел.
- Пройдите по этому коридору, - сказал чиновник бесцветным голосом, -
розги направо, ботинок налево. Следующий...
К огромному изумлению Руматы, дон Кэу не протестовал. Видимо, он уже
всякого насмотрелся в этой очереди. Он только крякнул, с достоинством
поправил усы и удалился в коридор. Следующий, трясущийся от жира
гигантский дон Пифа, уже стоял без шляпы.
- Дон Пифа... дон Пифа... - забубнил чиновник, ведя пальцем по
списку. - Улица Молочников, дом два?
Дон Пифа издал горловой звук.
- Номер пятьсот четыре, брат Тибак.
Брат Тибак снова утерся и снова встал.
- Номер пятьсот четыре, дон Пифа, Молочников, два, ни в чем не
замечен перед его преосвященством - следовательно, чист.
- Дон Пифа, - сказал чиновник, - получите знак очищения. - Он
наклонился, достал из сундука, стоящего возле кресла, железный браслет и
подал его благородному Пифе. - Носить на левой руке, предъявлять по
первому требованию воинов Ордена. Следующий...
Дон Пифа издал горловой звук и отошел, разглядывая браслет. Чиновник
уже бубнил следующее имя. Румата оглядел очередь. Тут было много знакомых
лиц. Некоторые были одеты привычно богато, другие явно прибеднялись, но
все были основательно измазаны в грязи. Где-то в середине очереди громко,
так, чтобы все слышали, дон Сэра уже третий раз за последние пять минут
провозглашал: "Не вижу, почему бы даже благородному дону не принять пару
розог от имени его преосвященства!"
Румата подождал, пока следующего отправили в коридор (это был
известный рыботорговец, ему назначили пять розог без целования за
невосторженный образ мыслей), протолкался к столу и бесцеремонно положил
ладонь на бумаги перед чиновником.
- Прошу прощения, - сказал он. - Мне нужен приказ на освобождение
доктора Будаха. Я дон Румата.
Чиновник не поднял головы.
- Дон Румата... дон Румата... Забормотал он и, отпихнув руку Руматы,
повел ногтем по списку.
- Что ты делаешь, старая чернильница? - сказал Румата. - Мне нужен
приказ на освобождение!
- Дон Румата... дон Румата... - остановить этот автомат было, видимо,
невозможно. - Улица Котельщиков, дом восемь. Номер шестнадцать, брат
Тибак.
Румата чувствовал, что за его спиной все затаили дыхание. Да и самому
ему, если признаться, стало не по себе. Потный и малиновый брат Тибак
встал.
- Номер шестнадцать, дон Румата, Котельщиков восемь, за специальные
заслуги перед Орденом удостоен особой благодарности его преосвященства и
благоволит получить приказ об освобождении доктора Будаха, с каковым
Будахом поступит по своему усмотрению - смотри лист шесть - семнадцать -
одиннадцать.
Чиновник немедленно извлек этот лист из-под списков и протянул
Румате.
- В желтую дверь, на второй этаж, комната шесть, прямо по коридору,
направо и налево, - сказал он. - Следующий...
Румата просмотрел лист. Это не был приказ на освобождение Будаха. Это
было основание для получения пропуска в пятый, специальный отдел
канцелярии, где ему надлежало взять предписание в секретариат тайных дел.
- Что ты мне дал, дубина? - спросил Румата. - Где приказ?
- В желтую дверь, на второй этаж, комната шесть, прямо по коридору
направо и налево, - повторил чиновник.
- Я спрашиваю, где приказ? - рявкнул Румата.
- Не знаю... не знаю... Следующий! Над ухом Руматы послышалось
сопение, и что-то мягкое и жаркое навалилось ему на спину. Он отстранился.
К столу снова протиснулся дон Пифа.
- Не лезет, - сказал он пискливо.
Чиновник мутно поглядел на него.
- Имя? Звание? - спросил он.
- Не лезет, - снова сказал дон Пифа, дергая браслет, едва налезающий
на три жирных пальца.
- Не лезет... не лезет... - пробормотал чиновник и вдруг притянул к
себе толстую книгу, лежащую справа на столе. Книга была зловещего вида - в
черном засаленном переплете. Несколько секунд дон Пифа оторопело смотрел
на нее, потом вдруг отшатнулся и, не говоря ни слова, устремился к выходу.
В очереди загомонили: "Не задерживайтесь, быстрее!" Румата тоже отошел от
стола. Вот это трясина, подумал он. Ну, я вас... Чиновник принялся бубнить
в пространство: "Если же указанный знак очищения не помещается на левом
запястье очищенного или ежели очищенный не имеет левого запястья как
такового..." Румата обошел стол, запустил обе руки в сундук с браслетами,
захватил, сколько мог, и пошел прочь.
- Эй, эй, - без выражения окликнул его чиновник. - Основание!
- Во имя господа, - значительно сказал Румата, оглянувшись через
плечо. Чиновник и брат Тибак дружно встали и нестройно ответили: "Именем
его". Очередь глядела вслед Румате с завистью и восхищением.
Выйдя из канцелярии, Румата медленно направился к Веселой Башне,
защелкивая по дороге браслеты на левой руке. Браслетов оказалось девять, и
на левой руке уместилось только пять. Остальные четыре Румата нацепил на
правую руку. На измор хотел меня взять епископ Арканарский, думал он. Не
выйдет. Браслеты звякали на каждом шагу, в руке Румата держал на виду
внушительную бумагу лист шесть - семнадцать - одиннадцать, украшенный
разноцветными печатями. Встречные монахи, пешие и конные, торопливо
сворачивали с дороги. В толпе на почтительном расстоянии то появлялся, то
исчезал неприметный шпион-телохранитель. Румата, немилосердно колотя
замешкавшихся ножнами мечей, пробрался к воротам, грозно рыкнул на
сунувшегося было стражника и, миновав двор, стал спускаться по осклизлым,
выщербленным ступеням в озаренный коптящими факелами полумрак. Здесь
начиналась святая святых бывшего министерства охраны короны - королевская
тюрьма и следственные камеры.
В сводчатых коридорах через каждые десять шагов торчал из ржавого
гнезда в стене смердящий факел. Под каждым факелом в нише, похожей на
пещеру, чернела дверца с зарешеченным окошечком. Это были входы в тюремные
помещения, закрытые снаружи тяжелыми железными засовами. В коридорах было
полно народу. Толкались, бегали, кричали, командовали... Скрипели засовы,
хлопали двери, кого-то били, и он вопил, кого-то волокли, и он упирался,
кого-то заталкивали в камеру, и без того набитую до отказа, кого-то
пытались из камеры вытянуть и никак не могли, он истошно кричал: "Не я, не
я!" - и цеплялся за соседей. Лица встречных монахов были деловиты до
ожесточенности. Каждый спешил, каждый творил государственной важности
дела. Румата, пытаясь разобраться, что к чему, неторопливо проходил
коридор за коридором, спускаясь все ниже и ниже. В нижних этажах было
поспокойнее. Здесь, судя по разговорам, экзаменовались выпускники
Патриотической школы. Полуголые грудастые недоросли в кожаных передниках
стояли кучками у дверей пыточных камер, листали засаленные руководства и
время от времени подходили пить воду к большому баку с кружкой на цепи. Из
камер доносились ужасные крики, звуки ударов, густо тянуло горелым. И
разговоры, разговоры!..
- У костоломки есть такой винт сверху, так он сломался. А я виноват?
Он меня выпер. "Дубина, - говорит, - стоеросовая, получи, - говорит, -
пять по мягкому и опять приходи..."
- А вот узнать бы, кто сечет, может, наш же брат студент и сечет. Так
договориться заранее, грошей по пять с носу собрать и сунуть...
- Когда жиру много, накалять зубец не след, все одно в жиру остынет.
Ты щипчики возьми и сало слегка отдери...
- Так ведь поножи господа бога для ног, они пошире будут и на
клиньях, а перчатки великомученицы - на винтах, это для руки специально,
понял?
- Смехота, братья! Захожу, гляжу - в цепях-то кто? Фика Рыжий, мясник
с нашей улицы, уши мне все пьяный рвал. Ну, держись, думаю, уж порадуюсь
я...
- А Пэкора Губу как с утра монахи уволокли, так и не вернулся. И на
экзамен не пришел.
- Эх, мне бы мясокрутку применить, а я его сдуру ломиком по бокам,
ну, сломал ребро. Тут отец Кин меня за виски, сапогом под копчик, да так
точно, братья, скажу вам - света я невзвидел, до се больно. "Ты что, -
говорит, - мне матерьял портишь?"
Смотрите, смотрите, друзья мои, думал Румата, медленно поворачивая
голову из стороны в сторону. Это не теория. Этого никто из людей еще не
видел. Смотрите, слушайте, кинографируйте... и цените, и любите, черт вас
возьми, свое время, и поклонитесь памяти тех, кто прошел через это!
Вглядывайтесь в эти морды, молодые, тупые, равнодушные, привычные ко
всякому зверству, да не воротите нос, ваши собственные предки были не
лучше...
Его заметили. Десяток пар всякого повидавших глаз уставился на него.
- Во, дон стоят. Побелели весь.
- Хе... Так благородные, известно, не в привычку...
- Воды, говорят, в таких случаях дать, да цепь коротка, не
дотянуть...
- Чего там, оклемаются...
- Мне бы такого... Такие про что спросишь, про то и ответят...
- Вы, братья, потише, не то как рубанет... Колец-то сколько... И
бумага.
- Как-то они на нас уставились... Отойдем, братья, от греха.
Они группой стронулись с места, отошли в тень и оттуда поблескивали
осторожными паучьими глазками. Ну, хватит с меня, подумал Румата. Он
примерился было поймать за рясу пробегающего монаха, но тут заметил сразу
трех, не суетящихся, а занятых делом на месте. Они лупили палками палача:
видимо, за нерадивость. Румата подошел к ним.
- Во имя господа, - негромко сказал он, брякнув кольцами.
Монахи опустили палки, присмотрелись.
- Именем его, - сказал самый рослый.
- А ну, отцы, - сказал Румата, - проводите к коридорному смотрителю.
Монахи переглянулись. Палач проворно отполз и спрятался за баком.
- А он тебе зачем? - спросил рослый монах.
Румата молча поднял бумагу к его лицу, подержал и опустил.
- Ага, - сказал монах. - Ну, я нынче буду коридорный смотритель.
- Превосходно, - сказал Румата и свернул бумагу в трубку. - Я дон
Румата. Его преосвященство подарил мне доктора Будаха. Ступай и приведи
его.
Монах сунул руку под клобук и громко поскребся.
- Будах? - сказал он раздумчиво. - Это который же Будах? Растлитель,
что ли?
- Не, - сказал другой монах. - Растлитель - тот Рудах. Его и
выпустили еще ночью. Сам отец Кин его расковал и наружу вывел. А я...
- Вздор, вздор! - нетерпеливо сказал Румата, похлопывая себя бумагой
по бедру. - Будах. Королевский отравитель.
- А-а... - сказал смотритель. - Знаю. Так он уже на колу, наверное...
Брат Пакка, сходи в двенадцатую, посмотри. А ты что, выводить его будешь?
- обратился он к Румате.
- Естественно, - сказал Румата. - Он мой.
- Тогда бумажечку позволь сюда. Бумажечка в дело пойдет. - Румата
отдал бумагу.
Смотритель повертел ее в руках, разглядывая печати, затем сказал с
восхищением:
- Ну и пишут же люди! Ты, дон, постой в сторонке, подожди, у нас тут
пока дело... Э, а куда этот-то подевался?
Монахи стали озираться, ища провинившегося палача. Румата отошел.
Палача вытащили из-за бака, снова разложили на полу и принялись деловито,
без излишней жестокости пороть. Минут через пять из-за поворота появился
посланный монах, таща за собой на веревке худого, совершенно седого
старика в темной одежде.
- Вот он, Будах-то! - радостно закричал монах еще издали. - И ничего
он не