Трест, который лопнул (перевод К. Чуковский)
случиться, чтокакой-нибудь пылкий вздыхатель, у которого хватит капитала на
железнодорожный билет, приедет в Каир, чтобы лично завоевать ваше сердце...
В таком случае вам придется потрудиться самой: собственноручно указать ему
на дверь. Платить мы вам будем двадцать пять долларов в неделю, и оплата
гостиницы за наш счет.
Услышав это, миссис Троттер сказала:
- Через пять минут я готова. Я только возьму пудреницу и оставлю у
соседки ключ от парадной двери. Можете считать, что я уже на службе:
жалование должно мне идти с этой минуты.
И вот я везу миссис Троттер в Каир. Привез, поместил ее в тихом
семейном отеле, подальше от нашей квартиры, чтобы не было никаких
подозрений. Потом пошел и рассказал обо всем Энди Таккеру.
- Отлично, - говорит Энди Таккер. - Теперь, когда твоя совесть
спокойна, когда у тебя есть и крючок и приманка, давай-ка примемся за рыбную
ловлю.
Мы пустили наше объявление по всей этой местности. Одного объявления
вполне хватило. Сделай мы рекламу пошире, нам пришлось бы нанять столько
клерков и девиц с завивкой перманент, что хруст жевательной резины дошел бы
до самого директора почт и телеграфов. Мы положили на имя миссис Троттер две
тысячи долларов. В банк и чековую книжку дали ей на руки, чтобы она могла
показывать ее сомневающимся. Я знал, что она женщина честная, и не боялся
доверить ей деньги.
Одно это объявление доставило нам уйму работы, по двенадцать часов в
сутки мы отвечали на полученные письма.
Поступало их штук сто в день.
Я и не подозревал никогда, что на свете есть столько любящих, но бедных
мужчин, которые хотели бы жениться на симпатичной вдове и взвалить на себя
бремя забот о ее капитале.
Большинство из них сообщало, что они сидят, без гроша, не имеют
определенных занятий и что их никто не понимает, и вое же, по их словам, у
них остались такие большие запасы любви и прочих мужских достоинств, что
вдовушка будет счастливейшей женщиной, черпая из этих запасов.
Каждый клиент получал ответ от конторы Питерса и Таккера. Каждому
сообщали, что его искреннее, интересное письмо произвело на вдову глубокое
впечатление и что она просит написать ей подробнее и приложить, если
возможно, фотографию. Питерс и Таккер присовокупляли к сему, что их гонорар
за передачу второго письма в прекрасные ручки вдовы выражается в сумме два
доллара, каковые деньги и следует приложить к письму.
Теперь вы видите, как прост и красив был наш план. Около девяноста
процентов этих благороднейших искателей вдовьей руки раздобыли каким-то
манером по два доллара и прислали их нам. Вот и все. Никаких хлопот.
Конечно, нам пришлось поработать; мы с Энди даже поворчали немного: легко ли
целый день вскрывать конверты и вынимать оттуда доллар за долларом!
Были и такие клиенты, которые являлись лично. Их мы направляли к миссис
Троттер, и она разговаривала с ними сама; только трое или четверо вернулись
в контору, чтобы попросить у нас денег на обратный путь. Когда начали
прибывать письма из наиболее отдаленных районов, мы с Энди стали вынимать из
конвертов по двести долларов в день.
Как-то после обеда, когда наша работа была в полном разгаре и я
складывал деньги в сигарные ящики: в один ящик по два доллара, в другой - по
одному, а Энди насвистывал: "Не для нее венчальный звон", - входит к нам
вдруг какой-то маленький шустрый субъект и так шарит глазами по стенам,
будто он напал на след пропавшей из музея картины Генсборо. Чуть я увидел
его, я почувствовал гордость, потому что наше дело правильное и придраться к
нему невозможно.
- У вас сегодня что-то очень много писем, - говорит человечек.
- Идем, - говорю я и беру шляпу. - Мы вас уже давно поджидаем. Я покажу
вам наш товар. В добром ли здоровье был Тедди, когда вы уезжали из
Вашингтона? (1)
Я повел его в гостиницу "Ривервью" я познакомил с миссис Троттер. Потом
показал ему банковую книжку, где значились две тысячи долларов, положенных
на ее имя.
- Как будто все в порядке, - говорит сыщик.
- Да, - говорю я, - и если вы холостой человек, я позволю вам
поговорить с этой дамой. С вас - мы не потребуем двух долларов.
- Спасибо, - отвечал он. - Если бы я был холостой, я бы, пожалуй...
Счастливо оставаться, мистер Питерс.
К концу трех месяцев у нас набралось что-то около пяти тысяч долларов,
и мы решили, что пора остановиться: отовсюду на нас сыпались жалобы, да и
миссис Троттер устала, - ее одолели поклонники, приходившие лично взглянуть
на нее, и, кажется, ей это не очень-то нравилось.
И вот, когда мы веялись за ликвидацию дела, я пошел к миссис Троттер,
чтобы уплатить ей жалованье за последнюю неделю, попрощаться с ней и взять у
нее чековую книжку на две тысячи долларов, которую мы дали ей на временное
хранение.
Вхожу к ней в номер. Вижу: она сидит и плачет, как девочка, которая не
хочет идти в школу.
- Ну, ну, - говорю я, - о чем вы плачете? Кто-нибудь обидел вас или вы
соскучились по дому?
- Нет, мистер Питерс, - отвечает она. - Я скажу вам всю правду. Вы
всегда были другом Зики, и я не скрою от вас ничего. Мистер Питерс, я
влюблена. Я влюблена в одного человека, влюблена так сильно, что не могу
жить без него. В нем воплотился весь мой идеал, который я лелеяла всю жизнь.
- Так в чем же дело? - говорю я. - Берите его себе на здоровье.
Конечно, если ваша любовь взаимная. Испытывает ли он по отношению к вам те
особые болезненные чувства, какие вы испытываете по отношению к нему?
- Да, - отвечает она. - Он один из тех джентльменов, которые приходили
ко мне по вашему объявлению, и потому он не хочет жениться, если я не дам
ему двух тысяч. Его имя Уильям Уилкинсон.
Тут она снова в истерику.
- Миссис Троттер, - говорю я ей - нет человека, который более меня
уважал бы сердечные чувства женщины. Кроме того, вы были когда-то спутницей
жизни одного из моих лучших друзей. Если бы это зависело только от меня, я
сказал бы: берите себе эти две тысячи и будьте счастливы с избранником
вашего сердца. Мы легко можем отдать вам эти деньги, так как из ваших
поклонников мы выкачали больше пяти тысяч. Но, - прибавил я, - я должен
посоветоваться с Энди Таккером. Он добрый человек, но делец. Мы пайщики в
равной доле. Я поговорю с ним и посмотрю, что мы можем сделать для вас.
Я вернулся к Энди и рассказал ему все, что случилось.
- Так я и знал, - говорит Энди. - Я все время предчувствовал, что
должно произойти что-нибудь в этом роде. Нельзя полагаться на женщину в
таком предприятии, где затрагиваются сердечные струны.
- Но, Энди, - говорю я, - горько думать, что по нашей вине сердце
женщины будет разбито.
- О, конечно, - говорит Энди. - И потому я скажу тебе, Джефф, что я
намерен сделать. У тебя всегда был мягкий и нежный характер, я же прозаичен,
суховат, подозрителен. Но я готов пойти тебе навстречу. Ступай к миссис
Троттер и скажи ей: пусть возьмет из банка эти две тысячи долларов, даст их
своему избраннику и будет счастлива.
Я вскакиваю и целых пять минут пожимаю Энди руку, а потом бегу назад к
миссис Троттер и сообщаю ей наше решение, и она плачет от радости так же
бурно, как только что плакала от горя.
А через два дня мы упаковали свои вещи и приготовились к отъезду из
города.
- Не думаешь ли ты, что тебе следовало бы перед отъездом нанести визит
миссис Троттер? - спрашиваю я у него. - Она была бы очень рада познакомиться
с тобой и выразить тебе свою благодарность.
- Боюсь, что это невозможно, - отвечает Энди. - Как бы нам на поезд не
опоздать.
Я в это время как раз надевал на себя наши доллары, упакованные в
особый кушак, - мы всегда перевозили деньги таким способом, как вдруг Энди
вынимает из кармана целую пачку крупных банкнот и просит приобщить их к
остальным капиталам.
- Что это такое? - спрашиваю я.
- Это две тысячи от миссис Троттер.
- Как же они попали к тебе?
- Сама мне дала, - отвечает Энди. - Я целый месяц бывал у нее
вечерами... по три раза в неделю...
- Так ты и есть Уильям Уилкинсон? - спрашиваю я.
- Был до вчерашнего дня, - отвечает Энди.
------------------------------------------------------------
1) - Теодор (Тедди) Рузвельт-президент Соединенных Штатов в 1901-1909
гг. Говоря о Рузвельте, Питере хотел показать, что ему известна профессия
посетителя: это сыщик, прибывший из столицы по поручению властей.
Стриженый вол
Джефф Питерс был готов спорить со мной без конца, едва только, бывало,
зайдет у нас речь, можно ли считать его профессию честной.
- Уж на что мы друзья с Энди Таккером, - говаривал он, - но и в нашей
дружбе появлялась очень заметная трещина, - правда, единственная, - когда мы
не могли с ним согласиться насчет нравственной природы жульничества. У меня
были свои принципы, у Энди свои. Я далеко не всегда одобрял выдвигаемые Энди
Таккером проекты о взимании контрибуции с публики, а он, - с своей стороны,
был уверен, что я слишком часто вмешиваю в коммерческие операции совесть и
наношу таким образом нашей фирме немалый ущерб.
Случалось, что в наших спорах мы иногда хватали через край. Однажды в
пилу полемики он даже выразился, будто я нисколько не лучше Рокфеллера.
- Энди! - ответил я. - Я знаю, что ты хочешь нанести мне обиду. Но мы с
тобою давние приятели, и я не стану обижаться на такие ругательства, о
которых ты и сам пожалеешь, когда к тебе вернется хладнокровие. Ведь я еще
никогда не подлизывался к судебному приставу (1).
Однажды, в летнюю пору, мы с Энди решили отдохнуть в Кентуккийских
горах, в небольшом городишке Грассдейл. Считалось, что мы
скотопромышленники, и к тому же солидные почтенные граждане, которые
приехали сюда на каникулы. Жителям Грассдейла мы пришлись по душе, и потому
мы решили прекратить военные действия и не морочить их - покуда мы живем в
ихнем городе - ни проспектами каучуковой концессии, ни сверканием
бразильских брильянтов.
Жили мы в гостинице, и вот однажды приходит к нам самый крупный
грассдейлский торговец железною утварью и садится с нами на веранде, чтобы
покурить за компанию. Мы еще раньше успели хорошо познакомиться с ним, так
как нам случалось не раз наблюдать, как во дворе городского суда он в
послеобеденный час играет в железные кольца. У него была одышка. Был он
крикливый и рыжий. Но в общем толстый и такой важный, степенный, что даже
глядеть удивительно.
Сначала мы поговорили о разных злободневных новостях, а потом этот
Меркисон - у него была такая фамилия - достает из бокового кармана письмо и
с этаким беззаботно-озабоченным видом дает его нам - почитать.
- Ну, как вам это нравится? - говорит он и смеется. - Послать такое
письмо МНЕ!
Мы с Энди сразу же смекнули, в чем дело. Но делаем вид, будто
внимательно вчитываемся в каждое слово. Письме напечатано на машинке - одно
из тех старомодных писем, где вам объясняют, каким манером, вы можете за
одну тысячу долларов получить целых пять, - и притом такими бумажками, что
никакой эксперт не отличит их от настоящих. В письме сообщалось, что эти
доллары являются оттисками с подлинных клише Государственного казначейства в
Вашингтоне, выкраденных тамошним служащим.
- Подумать только, что они смеют с подобными письмами обращаться ко
МНЕ!
- Ну, что за беда! - говорит Энди. - Такие письма рассылаются и
порядочным людям. Если вы не ответите этим аферистам на первое их письмо,
они отстанут. А если откликнетесь, напишут вам снова и предложат вам
привести ваши доллары к ним и совершить полюбовную сделку.
- Но подумать только, что с подобным письмом они посмели обратиться ко
МНЕ! - возмущается Меркисон.
Через несколько дней он приходит опять.
- Друзья! - говорит он. - Я знаю, вы люди безукоризненной честности,
иначе я не стал бы откровенничать с вами. Знайте: я написал тем мошенникам,
просто так, для потехи. Они тотчас же прислали ответ: предлагают приехать в
Чикаго. В день своего отъезда я должен послать телеграмму на имя Дж. Смита.
А в Чикаго - встать на такой-то улице, на таком-то углу и ждать. Там
подойдет ко мне один в сером костюме и уронит передо мною газету. Тогда мне
следует спросить у него, теплая ли сегодня вода. Таким образом он узнает,
что я - это я, а я узнаю, что он - это он.
- Старая штука, - говорит Энди зевая. - Я часто читал про такие
проделки в газетах. Потом он ведет вас в гостиницу, в укромный застенок, а
там уже поджидает вас мистер Джонс. Они показывают новехонькие, свежие,
настоящие деньги - и за каждый ваш доллар продают вам пятерку. Вы видите
своими глазами, как они укладывают их к вам в саквояж. Вы уверены, что
доллары тут, в саквояже. А когда вам вздумается взглянуть на них снова, они,
конечно, оказываются оберточной бумагой.
- Ну нет!