Трест, который лопнул (перевод К. Чуковский)
напечатали публикации о нашем университете вовсех газетах штата, и нам было приятно, что страна так быстро откликнулась
на наш призыв. Двести девятнадцать желторотых юнцов в возрасте от
восемнадцати лет до густых волос на подбородке отозвались на трубный глас,
зовущий их к бесплатному обучению. Они переделали весь этот город, как
старый диван, содрали старую обшивку, разорвали ее по швам, перевернули
наизнанку, набили новым волосом, и стал городок - прямо Гарвард (4).
Маршировали по улицам, носили университетские знамена - цвет
ультрамариновый и синий; очень, очень оживился Флоресвиль. Энди сказал им
речь с балкона гостиницы "Небесный пейзаж"; весь город ликовал и веселился.
Понемногу - недели в две - профессорам удалось разоружить молодежь и
загнать ее в классы Приятно быть филантропом - ей-богу, нет на всем свете
занятия приятнее. Мы с Энди купили себе цилиндры и стали делать вид, будто
избегаем двух интервьюеров "Флоресвильской газеты". У этой газеты был
фоторепортер, который снимал нас всякий раз, как мы появлялись на улице, так
что наши портреты печатались каждую неделю в том отделе газеты, который
озаглавлен "Народное просвещение". Энди дважды в неделю читал в университете
лекции, а потом, бывало, встану я и расскажу какую-нибудь смешную историю.
Один раз газета поместила мой портрет между изображениями Авраама Линкольна
и Маршела П. Уайлдера
Энди был так же увлечен филантропией, как и я. Случалось, проснемся,
бывало, ночью и давай сообщать друг другу свои новые планы - что бы нам еще
предпринять для университета
- Энди, - говорю я ему однажды, - мы упустили очень важную вещь. Надо
бы устроить для наших мальчуганов дромадеры.
- А что это такое? - спрашивает Энди.
- А это то, в чем спят, - говорю я. - Есть во всех университетах.
- Понимаю, ты хочешь сказать - пижамы, - говорит Энди.
- Нет, - говорю я, - дромадеры.
Но он так и не понял, что я хотел сказать, и мы не устроили никаких
дромадеров. А я имел в виду такие длинные спальни в учебных заведениях, где
студенты спят аккуратно, рядами.
Да, сэр, университет имел огромный успех Флоресвиль процветал: ведь у
нас были студенты из пяти штатов. Открылся новый тир, открылась новая
ссудная касса, открылась парочка новых пивных. Студенты сочинили
университетскую песню:
Ро, ро, ро,
Цы, цы, цы,
Питерс, Таккер
Молодцы
Ба, ба, ба,
Pa, pa, pa,
Университету -
Гип, ура!
Славный был народ эти студенты; мы с Энди гордились ими, как родными
детьми.
Но вот в конце октября приходит ко мне Энди и спрашивает, известно ли
мне, сколько капитала осталось у нас в банке Я сказал, что, по-моему, тысяч
шестнадцать. Но Энди говорит:
- Весь наш баланс восемьсот двадцать один доллар, шестьдесят два цента.
- Как? - реву я. - Неужели ты хочешь сказать, что эти проклятые сыны
конокрадов, эти толстоголовые олухи, эти заячьи уши, эти собачьи морды, эти
гусиные мозги высосали из нас столько денег?
- Да, - отвечает Энди. - Именно так.
- Тогда к чертям всякую филантропию, - говорю я.
- Зачем же непременно к чертям? - спрашивает Энди. - Если поставить
филантропию на коммерческую ногу, она дает очень хороший барыш. Я подумаю об
этом на досуге, и авось наше дело поправится.
Проходит еще неделя. Беру я как-то университетскую ведомость для уплаты
жалования нашим профессорам и вижу в ней новое имя: профессор Джеймс Дарили
Мак- Коркл, по кафедре математики, жалование сто долларов в неделю. Конечно,
я заревел таким голосом, что Энди как вихрь влетел ко мне в комнату.
- Что это такое! - кричу я. - Профессор математики за пять тысяч
долларов в год? Как это могло произойти? Или он, как вор, влез в окошко и
назначил себя сам на эту кафедру?
- Нет, - отвечает Энди, - я вызвал его по телеграфу из Сан-Франциско
неделю назад. При открытии университета мы совсем упустили из виду кафедру
математики.
- И хорошо сделали! - кричу я. - У нас только и хватит капитала
уплатить ему за две недели, а потом нашей филантропии будет такая же цена,
как девятой лунке на поле для гольфа.
- Нечего каркать, увидим, - отвечает Энди. - Дела еще могут
поправиться. Мы предприняли такое благородное дело, что теперь нельзя его
бросить. Кроме того, повторяю, мне кажется, что, если перевести его на
хозяйственный расчет, получится другая картина; нужно хорошенько подумать об
этом. Недаром все филантропы, которых я знаю, всегда обладали большим
капиталом. Мне бы давно следовало подумать об этом и выяснить, где здесь
причина и где следствие.
Я знал, что Энди дока в финансовых вопросах, и оставил все это дело на
его попечении. Университет процветал, цилиндры наши лоснились по-прежнему, и
Флоресвиль оказывал нам такой великий почет, как будто мы миллионеры, а не
жалкие прогоревшие филантропишки.
Студенты по прежнему оживляли весь городок и способствовали его
процветанию. Приехал какой-то человек из соседнего города и открыл игорный
домик - над конюшней - и каждый вечер загребал кучу денег. Мы с Энди тоже
побывали в его заведении и, чтобы показать, что мы не чуждаемся общества,
тоже поставили на карту один-два доллара. Там, в заведении, было около
пятидесяти наших студентов, они пили пунш и передвигали по столу целые горки
синих и красных фишек всякий раз, как банкомет открывал карту.
- Черт возьми, - сказал я, - эти дятлы, эти безмозглые головы, охочие
до бесплатной учености, щеголяют в шелковых носочках и имеют такие деньги,
каких мы с тобой никогда не имели. Посмотри, какие толстые пачки достают они
из своих пистолетных карманов.
- Да, - отвечает Энди. - Многие из них - сыновья богатых
шахтовладельцев и фермеров. Очень жаль, что они тратят и капиталы и время на
такое недостойное занятие.
На рождественские каникулы все студенты разъехались по домам. В
университете состоялась прощальная вечеринка. Энди прочел лекцию
"Современная музыка и доисторическая литература на островах Архипелага". Все
профессора говорили нам приветственные речи и сравнивали меня и Энди с
Рокфеллером и с императором Марком Автоликом. Я ударил кулаком по столу и
позвал профессора Мак-Коркла; но его на вечеринке не оказалось. А мне
хотелось взглянуть на человека, который, по мнению Энди, мог зарабатывать
сто долларов в неделю на филантропии, да еще на такой захудалой, как наша.
Студенты уехали вечерним поездом; город опустел. Стало тихо, как в
глухую полночь в школе заочного обучения, Я ветел в гостиницу, увидел, что в
номере у Эдди горит свет, открыл дверь и вошел.
Энди сидел за столом. Тут же сидел и содержатель игорного дома. Они
делили между собой кучу денег, фута в два вышиной. Куча состояла из пачек, а
каждая пачка из бумажек по тысяче долларов.
- Правильно! - говорит Энди. - По тридцати одной тысяче в каждой пачке.
А, это ты, Джефф. Подходи, подходи. - Вот наша доля от выручки за первый
семестр во Всемирном университете, основанном с филантропической целью.
Теперь ты видишь, что филантропия, если ее поставить на коммерческую ногу,
есть такое искусство, которое оказывает благодеяние не только берущему, но и
дающему.
- Чудесно, - говорю я. - Ты на этот счет прямо доктор наук!
- Утренним поездом надо нам уезжать, - говорит Энди. - Поди собери
воротнички, манжеты и газетные вырезки.
- Чудесно, - говорю я. - Мне недолго собраться... А все же, Энди, я
хотел бы познакомиться с этим профессором Джеймсом Дарнли Мак-Корклом.
Любопытно бы взглянуть на него перед нашим отъездом.
- Это нетрудно, - говорит Энди и обращается к содержателю игорного
дома.
- Джим, - говорит он, - познакомься, пожалуйста, с мистером Питерсом.
--------------------------------------------------------------
1) - Издательство, выпускавшее путеводители и карты.
2) - Изобретатель дактилоскопической системы для распознавания
преступников.
3) - Министр финансов в правительстве президента Кливленда (1893-1897).
4) - Старейший из американских университетов, основан в 1636 г.
Рука, которая терзает весь мир
- Многие из наших великих людей, - сказал я (по поводу целого ряда
явлений), - признавали, что своими успехами они обязаны участию и помощи
какой-нибудь блистательной женщины.
- Да, - сказал Джефф Питерс. - Мне случилось читать и в истории и в
мифологии о Жанне д'Арк, о мадам Иэл, о миссис Кодл (1), о Еве и других
замечательных женщинах прошлого. Но женщины нашего времени, по-моему, почти
бесполезны и в бизнесе и в политической жизни. Куда годится современная
женщина? Ведь мужчины в настоящее время и лучше стряпают, и лучше стирают и
гладят. Лучшие сиделки, слуги, парикмахеры, стенографы, клерки - все это
мужчины. Единственное дело, в котором женщина превосходит мужчину, это
Исполнение женских ролей в водевиле.
- А я думал, что женская чуткость и женская хитрость оказывали вам
бесценные услуги в вашей... как бы это сказать? специальности...
- Да, - сказал Джефф и энергично кивнул головой, - так может
показаться. А на поверку женщина - самый ненадежный товарищ во всяком
благородном мошенничестве. Вдруг, ни с того ни с сего, когда вы больше всего
на нее надеетесь, она становится честной и проваливает все дело. Однажды я
испытал этих дамочек на собственной шкуре.
Билл Хамбл, мой старый приятель, с кот о рым я сдружился на Территории
(2), вбил себе в голову, что ему хочется, чтобы правительство Соединенных
Штатов назначило его шерифом. В ту пору мы с Энди занимались делом чистым и
законным - продавали трости с набалдашниками. Если вам вздумается отвинтить
набалдашник и приложить его к губам, вам прямо в рот потечет полпинты
хорошего пшеничного виски, которое приятно прополощет вам горло в награду за
вашу догадливость. Полиция изредка докучала нам, и, когда Билл сообщил мне,
что хотел бы сделаться шерифом, я сразу смекнул, что в этой должности он был
бы очень полезен торговому дому "Питерс и Таккер".
- Джефф, - говорит ^не Билл, - ты человек ученый, образованный, да к
тому же обладаешь всякими знаниями и сведениями касательно не одних только
начальных основ, но также фактов и выводов.
- Правильно, - говорю я, - ив этом я никогда на раскаивался. Я не из
тех, говорю, кто видит в образовании дешевый товар и ратует за бесплатное
обучение. Скажи мне, - говорю я, - что имеет больше цены для человечества -
литература или конские скачки?
- Э-э... гм... ну, разумеется, хорошие лошади... то есть я хотел
сказать поэты и всякие там великие писатели, - те, конечно, идут впереди, -
говорит Билл.
- Вот именно, - говорю я. - А если так, то почему же наши финансовые и
гуманитарные гении берут с нас два доллара за вход на ипподром, а в
библиотеки пускают бесплатно? Можно ли, - говорю я, - назвать это внедрением
в массы правильного понятия об относительной ценности двух вышеупомянутых
способов самообразования и разорения?
- Не угнаться мне за твоей риторикой и логикой, - говорит Билл. - Мне
от тебя нужно одно: чтобы ты съездил в Вашингтон и выхлопотал мне место
шерифа. У меня, понимаешь ли, нет способностей к интригам и высокому тону. Я
- простой обыватель и хочу получить это место. Вот и все. Я убил на войне
семерых, а детей у меня девять душ. Я член республиканской партии с первого
мая. Я не умею ни читать, ни писать и не вижу никаких оснований, почему я не
гожусь для этой должности. Мне сдается, что и твой компаньон, мистер Таккер,
тоже человек мозговитый и может оказать тебе содействие. Я выдам вам авансом
тысячу долларов на выпивку, взятки и трамвайные билеты в Вашингтоне. Если вы
устроите мне это дело, я дам вам еще тысячу наличными, кроме того - у вас
будет возможность целый год безнаказанно продавать наши контрабандные
спиртуозные трости. Надеюсь, что ты добрый патриот и поможешь мне провести
это дело через Белый Вигвам Великого Отца на самой восточной станции
Пенсильванской железной дороги (3).
Рассказал я про это дело Энди, и оно ему страшно понравилось. Энди был
сложная натура. Ему было мало шататься по деревням и продавать доверчивым
фермерам комбинацию из валька для отбивания бифштексов, рожка для ботинок,
щипцов для завивки, пилки для ногтей, машинки для растирания картофеля,
коловорота и камертона. У Энди была душа художника, и ее нельзя было мерить
чисто коммерческой меркой, как душу проповедника или учителя нравственности.
Так что мы приняли предложение Билла, сели в поезд и помчались в Вашингтон.
Приехали мы, остановились в гостинице на Южно-Дакотской авеню, и я
говорю Энди:
- Вот, Энди, первый раз в нашей жизни мы готовимся совершить истинно
бесчестный поступок. Подкупать сенаторов нам еще никогда не случалось, но
что делать, ради Билла придется пойти и на это. В делах благородных и
честных можно допустить немного жульничества, но в этом грязном,
отвратительном деле лучше всего - прямота. Здесь карты на стол, и никакого
лукавства. Предлагаю тебе вот что: давай вручим пятьсот долларов
председателю комитета избирательной кампании, получим квитанцию, положим
квитанцию на стол президенту и расскажем ему про Билла. Я убежден, что
президент сумеет оценить кандидата, который стремится получить должность
таким прямолинейным путем, а не убивает все свое время на политические
интриги.
Энди согласился со мной, но, обсудив эту идею с одним из служащих
нашего отеля, мы отказались от нее. Служащий объяснил нам, что в Вашингтоне
существует только один способ достать место: надо действовать через женщину,
имеющую связи в сенате Он дал нам адрес одной такой дамы, к которой и
рекомендовал обратиться; звали ее миссис Эвери;