Трест, который лопнул (перевод К. Чуковский)
какую тему ты хотел бы поупражнять свои голосовые связки? -спрашиваю я. - Есть ли у тебя какие-нибудь теоремы и тезисы?
- Тема любая, - говорит Энди, - для меня безразлично. Я одинаково
красноречив во всех областях. Могу договорить о русской иммиграции, или о
поэзии Китса, или о новом тарифе, или о кабильской словесности, или о
водосточных трубах, и будь уверен: мои слушатели будут попеременно то
плакать, то хныкать, то рыдать, то обливаться слезами.
- Ну что ж, Энди, - говорю я ему, - если уж тебе совсем невтерпеж, иди
и вылей весь избыток своих словесных ресурсов на голову какому-нибудь
здешнему жителю, который подобрее и повыносливее. Мы с нашими подручными и
без тебя тут управимся. В городе скоро кончат обедать, а соленая свинина с
бобами, как известно, вызывает жажду. К полуночи у нас будет еще полторы
тысячи долларов.
И вот Энди выходит из "Голубой змеи", и я вижу, как он останавливает на
улице каких-то прохожих и вступает с ними в разговор. Не прошло и десяти
минут, как вокруг него собралась небольшая кучка людей, а вскоре я увидел,
что он стоит на углу, говорит что-то и машет руками, а перед ним уже
порядочная толпа. Потом он повернулся и пошел, а толпа за ним, а он все
говорит. И он повел их по главной улице Птичьего Города, и по дороге к ним
приставали еще и еще прохожие. Это напомнило мне старый фокус, о котором я
читал в книгах, как один дудочник все играл на дудке и до того доигрался,
что увел с собой всех детей, какие только были в городе (3).
Пробило час, потом два, потом три, а ни одна птица так и не залетела к
нам выпить. На улицах было пусто, одни утки, да изредка женщина пройдет мимо
в лавчонку. А между тем дождик почти перестал.
Какой-то мужчина остановился у нашей двери, чтобы соскрести грязь,
налипшую на сапоги.
- Милый, - говорю я ему, - что случилось? Сегодня утром здесь царило
лихорадочное веселье, а теперь весь город похож на развалины Тира и Сифона,
где по стенам ползает одинокая ящерица.
- Весь город, - отвечает он, - собрался у Сперри, на складах шерсти, и
слушает речь вашего друга-приятеля. Что и говорить, он умеет-таки извлекать
из себя всякие звуки касательно разных материй.
- Вот оно что, - говорю я. - Ну, надеюсь, что он сделает перерыв, sine
qua non (4), очень скоро, потому что от этого страдает торговля.
До самого вечера к нам не заглянул ни один клиент. В шесть часов два
мексиканца привезли Энди в салун: он возлежал на спине их осла Мы уложили
пьяного в постель, а он все еще бормотал, жестикулируя руками и ногами.
Я закрыл кассу и пошел разузнать, что случилось. Вскоре мне попался
человек, который рассказал мне всю историю. Оказывается, Энди говорил два
часа подряд. Он произнес самую великолепную речь, какую, по словам этого
человека, когда-либо слышали не только в Техасе, но на всем земном шаре.
- О чем же он говорил? - спросил я
- О вреде пьянства, - ответил тот. - И когда он кончил, все жители
Птичьего Города подписали бумагу, что в течение целого года в рот не возьмут
спиртного.
---------------------------------------------------------
1) - "Трещинка в лютне" - известная фраза из поэмы Альфреда Теннисона
"Мерлин",
2) - Вильям (Билли) Брайан (1860-1925)-несколько раз был кандидатом на
пост президента; одним из пунктов его программы была замена золотого
стандарта серебряным.
3) - Питерс вспоминает рассказанную поэтом Робертом Браунингом легенду
про мстительного колдуна крысолова из Гаммельна, который игрою на дудке
заманил всех детей города в пещеру и там погубил.
4) - Без которого невозможно (лат).
Развлечения современной деревни
Джефф Питерс нуждается в напоминаниях. Всякий раз, когда попросишь его
рассказать какое-нибудь приключение, он уверяет, что жизнь его так же бедна
событиями, как самый длинный из романов Троллопа (1). Но если незаметно
заманить его, он попадается. Поэтому я всегда бросаю несколько самых
разнообразных наживок, прежде чем удостоверюсь, что он клюнул.
- По моим наблюдениям, - сказал я однажды, - среди фермеров Запада, при
всей их зажиточности, снова заметно движение в пользу старых популистских
(2) кумиров.
- Уж такой сезон, - сказал Джефф, - всюду заметно движение. Фермеры
куда-то порываются, сельдь идет несметными косяками, из деревьев сочится
смола, и на реке Конемо начался ледоход. Я немного разбираюсь в фермерах.
Однажды я вообразил, что нашел фермера, который хоть немного отклонился от
проторенной колеи своих собратьев. Но Энди Таккер доказал мне, что я
ошибаюсь. "Фермером родился - простофилей умрешь", - сказал Энди. "Фермер -
это человек, пробившийся в люди наперекор всем политическим баламутам,
баллотировкам и балету, - сказал Энди, - и я не знаю, кого бы мы стали
надувать, если б его не было на свете",
Как-то просыпаемся мы с Энди утром, а у нас всего капитала шестьдесят
восемь центов. Было это в желтой сосновой гостинице, в Южной Индиане. Как мы
накануне соскочили с поезда, я не могу вам сказать; об этом даже страшно
подумать, потому что поезд шел мимо деревни так быстро, что из окна вагона
нам казалось, будто мы видим салун, а когда мы соскочили, мы увидели, что
это были две разные вещи, отстоявшие одна от другой на два квартала:
аптекарский магазин и цистерна с водою.
Почему мы соскочили с поезда при первом же удобном случае? Тут были
замешаны часики из фальшивого золота и партия брильянтов из Аляски, которые
нам не удалось спустить по ту сторону кентуккийской границы.
Когда я проснулся, я услышал, что кричат петухи; пахло чем-то вроде
азотно-соляной кислоты; что-то тяжелое хлопнулось об пол в нижнем этаже;
какой-то мужчина ругнулся.
- Энди, - говорю я, - смотри веселее! Мы ведь попали в деревню. Там
внизу кто-то швырнул для пробы фальшивым слитком чистого золота. Пойдем и
получим с фермера то, что нам причитается. Обмишулим его, а потом до
свидания.
Фермеры всегда были для меня чем-то вроде запасного фонда. Всякий раз,
бывало, чуть дела у меня пошатнутся, я иду на перекресток, зацепляю фермера
крючком за подтяжку, выкладываю ему механическим голосом программу моей
плутни, бегло проглядываю его имущество, отдаю назад ключ, оселок и бумаги,
имеющие цену для него одного, и спокойно удаляюсь прочь, не задавая никаких
вопросов. Конечно, фермеры были для нас слишком мелкая дичь, обычно мы с
Энди занимались делами поважнее, но иногда, в редких случаях, и фермеры
бывали нам полезны, как порой для воротил с Уолл-Стрита бывает полезен даже
министр финансов.
Спустившись вниз, мы увидали, что находимся в замечательной
земледельческой местности. За две мили на горке стоял среди купы деревьев
большой белый дом, а кругом была сельскохозяйственная смесь из амбаров,
пастбищ, полянок и флигелей.
- Чей это дом? - спросили мы у нашего хозяина.
- Это, - говорит он, - обиталище, а также лесные, земельные и садовые
угодья фермера Эзры Планкетта, одного из самых передовых наших граждан.
После завтрака мы с Энди, оставшись при восьми центах капитала,
принялись составлять гороскоп этого земельного магната.
- Я пойду к нему один, - сказал я. - Мы вдвоем против одного фермера -
это было бы слишком много. Это все равно, как если бы Рузвельт пошел на
одного медведя с двумя кулаками (3).
- Ладно, - соглашается Энди - Я тоже предпочитаю действовать
по-джентльменски даже по отношению к такому огороднику. Но на какую приманку
ты думаешь изловить эту Эзру?
- О, все равно, - говорю я. - Здесь годится всякая приманка, первое,
что мне попадется, когда я суну руку в чемодан. Я, пожалуй, захвачу с собой
квитанции в получении подоходного налога; и рецепт для приготовления
клеверного меда из творога и яблочной кожуры; и бланки заказов на носилки
Мак-Горни, которые потом оказываются косилкой Мак-Кормика; и маленький
карманный слиток золота; и жемчужное ожерелье, найденное мною в вагоне, и...
- Довольно, - говорит Энди. - Любая из этих приманок должна
подействовать. Да смотри, Джефф, пусть этот кукурузник не дает тебе грязных
кредиток, а только новые, чистенькие. Это просто позор для Департамента
земледелия, для нашей бюрократии, для нашей пищевой промышленности - какими
гнусными, дрянными бумажками расплачиваются с нами иные фермеры. Мне
случалось получать от них доллары, что твоя культура бактерий, выловленных в
карете скорой помощи.
Хорошо. Иду я на конюшню и нанимаю двуколку, причем платы вперед с меня
не требуют ввиду моей приличной наружности. Подъезжаю к ферме, привязываю
лошадь. Вижу - на ступеньках крыльца сидит какой-то франтоватый субъект в
белоснежном фланелевом костюме, в розовом галстуке, с брильянтовым перстнем
и в кепке для спорта. "Должно быть, дачник", - думаю я про себя.
- Как бы мне увидеть фермера Эзру Планкетта? - спрашиваю я у субъекта.
- Он перед вами, - отвечает субъект. - А что вам надо?
Я ничего не ответил. Я стоял как вкопанный и повторял про себя веселую
песенку о деревенском "человеке с лопатой". Вот тебе и человек с лопатой!
Когда я всмотрелся в этого фермера, маленькие пустячки, которые я захватил с
собой, чтобы выжать из него монету, показались мне такими безнадежными, как
попытка разнести вдребезги Мясной трест при помощи игрушечного ружья.
Он смерил меня глазами и говорит:
- Ну, рассказывайте, чего вы хотите. Я вижу, что левый карман пиджака у
вас чересчур оттопыривается. Там золотой слиток, не правда ли? Давайте-ка
его сюда, мне как раз нужны кирпичи, - а басни о затерянных серебряных
рудниках меня мало интересуют.
Я почувствовал, что я был безмозглый дурак, когда верил в законы
дедукции, но все же вытащил из кармана свой маленький слиток, тщательно
завернутый в платок. Он взвесил его на руке и говорит:
- Один доллар восемьдесят центов. Идет?
- Свинец, из которого сделано это золото, и тот стоит дороже, - сказал
я с достоинством и положил мой слиток обратно в карман.
- Не хотите - не надо, я просто хотел купить его для коллекции, которую
я стал составлять, - говорит фермер. - Не дальше как на прошлой неделе я
купил один хороший экземпляр. Просили за него пять тысяч долларов, а
уступили за два доллара и десять центов.
Тут в доме зазвонил телефон.
- Войдите, красавец, в комнату, - говорит фермер. - Поглядите, как я
живу. Иногда мне скучно в одиночестве. Это, вероятно, звонят из Нью-Йорка.
Вошли мы в комнату. Мебель, как у бродвейского маклера, дубовые
конторки, два телефона, кресла и кушетки, обитые испанским сафьяном,
картины, писанные масляной краской, в позолоченных рамах, а рамы в ширину не
меньше фута, а в уголке - телеграфный аппарат отстукивает новости.
- Алло, алло! - кричит фермер. - Это Риджент-театр? Да, да, с вами
говорит Планкетт из имения "Центральная жимолость". Оставьте мне четыре
кресла в первом ряду - на пятницу, на вечерний спектакль. Мои. Всегдашние.
Да. На пятницу. До свидания.
- Каждые две недели я езжу в Нью-Йорк освежиться, - объясняет мне
фермер, вешая трубку. - Вскакиваю в Индианополисе в восемнадцатичасовой
экспресс, провожу десять часов среди белой ночи на Бродвее и возвращаюсь
домой как раз к тому времени, как куры идут на насест, - через сорок восемь
часов. Да, да, первобытный юный фермер пещерного периода, из тех, что
описывал Хаббард (4), немножко приоделся и обтесался за последнее время, а?
Как вы находите?
- Я как будто замечаю, - говорю я, - некоторое нарушение аграрных
традиций, которые до сих пор внушали мне такое доверие.
- Верно, красавец, - говорит он. - Недалеко то время, когда та примула,
что "желтеет в траве у ручейка", будет казаться нам, деревенщинам, роскошным
изданием "Языка цветов" на веленевой бумаге с фронтисписом.
Но тут опять зазвонил телефон.
- Алло, алло! - говорит фермер. - А-а, это Перкинс, из Миллдэйла? Я уже
сказал вам, что восемьсот долларов за этого жеребца - слишком большая цена.
Что, этот конь при вас? Ладно, покажите его. Отойдите от аппарата. Пустите
его рысью по кругу. Быстрее, еще быстрее... Да, да, я слышу. Но еще
быстрее... Довольно. Подведите его к телефону. Ближе. Придвиньте его морду к
аппарату. Подождите минуту. Нет, мне не нужна эта лошадь. Что? Нет. Я ее и
даром не возьму. Она хромая. Кроме того, она с запалом. Прощайте.
- Ну, красавец, - обращается он ко мне, - теперь вы видите, что
деревенщина постриглась. Вы обломок далекого прошлого. Да что там, самому
Тому Лоусону не пришло бы в голову попытаться застать врасплох современного
агрария. Что у нас сегодня? Суббота, четырнадцатое? Ну, посмотрите, как мы,
деревенские люди, стараемся не отстать от событий.
Подводит он меня к столу, а на столе стоит машинка, а у машинки две
такие штучки, чтобы вставить их в уши и слушать. Вставляю и слушаю. Женский
голос читает названия убийств, несчастных случаев и прочих пертурбаций
политической жизни.
- То, что вы слышите, - объясняет мне фермер, - это сводка сегодняшних
новостей из газет Нью-Йорка, Чикаго, Сент-Луиса и Сан-Франциско. Их сообщают
по телеграфу в наше деревенское Бюро последних известий и подают в горячем
виде подписчикам. Здесь, на этом столе, лучшие газеты и журналы Америки. А
также отрывки из будущих журнальных статей.
Я взял один листок и прочитал: "Корректуры будущих статей.