Мартин Иден (перевод С. Заицкий)
глазах. Обида во всяком случае была искренняя.- Неужели твой Герман ревнует из-за того, что брат написал о сестре стихи?
- Он вовсе не ревнует, - всхлипнула она, - он говорит, что это неприлично, непри... непристойно.
Мартин недоверчиво свистнул, потом полез в ящик и достал экземпляр "Гадалки".
- Не понимаю, - сказал он, передавая листок сестре, - прочти сама и скажи, что тут есть непристойного? Ведь ты так сказала?
- Раз он говорит, значит есть, - возразила Мэриен, с отвращением отстраняя бумагу. - Он требует, чтобы ты разорвал это. Он говорит, что не хочет иметь жену, про которую пишут подобные вещи, и так,чтоб всякий мог прочитать. Он говорит, что это срам... и он этого не потерпит.
- Что за ерунда! - вскричал было Мартин, но внезапно ход его мыслей изменился.
Перед ним сидела несчастная девушку которую нельзя было переубедить, так же как и ее жениха, и поэтому, сознавая всю нелепость инцидента, Мартин решил покориться.
- Ладно, - сказал он и, разорвав рукопись на мелкие кусочки, бросил их в корзинку.
Его утешала при этом мысль, что оригинал "Гадалки" уже покоится в одной из нью-йоркских редакций. Ни Мэриен, ни ее супруг никогда не узнают этого и ничего дурного не случится, если это невинное маленькое стихотворение будет напечатано.
Мэриен потянулась к корзине.
- Можно? - спросила она.
Мартин кивнул головой и молча глядел, как собирала сестра кусочки разорванной рукописи, - они ей нужны были как вещественное доказательство удачно выполненной миссии. Мэриен чем-то напоминала Мартину Лиззи Конолли, хотя в ней не было того огня и жизненного задора, которым так полна была молоденькая работница, встреченная им в театре. Но у них было много общего -в одежде, в манерах, в поведении. Мартин не мог удержаться от улыбки, представив себе вдруг этих девушек в гостиной Морзов. Но забавная картина исчезла, и чувство бесконечного одиночества охватило Мартина. И его сестра и гостиная Морзов были только верстовыми столбами на пройденном им пути. Все это уже осталось позади. Мартин ласково поглядел на свои книги. Это были его единственные, всегда верные товарищи.
- Как? Что ты сказала? - переспросил он вдруг в изумлении.
Мэриен повторила свой вопрос.
- Почему я не работаю? - Мартин засмеялся, но смех его звучал не слишком искренно. - Это твой Герман велел тебе меня спросить?
Мэриен отрицательно покачала головой.
- Не лги, - строго сказал Мартин, и она смущенно наклонила голову. - Так скажи своему Герману, чтобы он не лез не в свои дела. Еще когда я пишу стихи, посвященные его невесте, это, пожалуй, его дело, но дальше пусть он не сует своего носа Поняла? Ты думаешь, стало быть, что из меня не выйдет писателя? - продолжал он - Ты считаешь, что я сбился с пути, что я позорю всю семью? Да?
- Я считаю, что тебе бы лучше заняться какой-нибудь работой - твердо сказала Мэриен, и Мартин видел, что она говорит искренно. - Герман находит..
- К чорту Германа! - прервал ее добродушно Мартин - Ты мне лучше скажи, когда ваша свадьба. И спроси своего Германа, соблаговолит ли он принять от меня свадебный подарок.
После ее ухода Мартин долго думал об этом инциденте и раз или два горько рассмеялся. Да, все они - его сестра и ее жених, люди его круга и люди, окружающие Руфь, - все они одинаково приспособляются к общим меркам все строят свою жизнь по готовому, убогому образцу. И постоянно глядя друг на друга, подражая друг другу, эти жалкие существа готовы стереть свои индивидуальные особенности, отказаться от живой жизни, чтоб только не нарушить нелепых правил, у которых они с детства в плену. Все они вереницей прошли перед мысленным взором Мартина: Бернард Хиггинботам под руку с мистером Бэтлером, Герман Шмидт обнявшись с Чарли Хэптудом. Всех их внимательно оглядел Мартин, всех измерил тем мерилом, которое почерпнул из книг. Напрасно спрашивал он где же великие сердца, великие умы? Их не было видно среди толпы пошлых, невежественных призраков, наполнивших его тесную каморку. А к этой толпе он чувствовал такое же презрение, какое, вероятно чувствовала Цирцея к своим свиньям.
Когда последний из призраков исчез, явился вдруг еще один нежданный и незванный - юный сорванец в шляпе с огромными полями, в двубортной куртке, переваливающийся на ходу, - Мартин Иден далекого прошлого.
- И ты был не лучше, приятель, - насмешливо сказал ему Мартин,-У тебя была такая же мораль, и знал ты не больше их Ты ни о чем не задумывался и не заботился. Взгляды ты приобрел готовыми, как и платье. Ты делал то, что вызывало одобрение других. Ты был предводителем своей шайки, потому что был ею избран. Ты дрался и командовал шайкой не потому, что тебе это нравилось, а потому, что другие поощрительно хлопали тебя за это по плечу. Ты побил Масляную Рожу потому, что не хотел уступить, а уступить не хотел потому, что был грубой скотиной, и вдобавок тебе прожужжали уши, что мужчина должен быть свиреп, кровожаден и безжалостен, что бить и калечить - достойно и мужественно. А зачем ты отбивал девчонок у своих товарищей? Вовсе не потому, что они тебе нравились, а просто потому, что окружающие с самых ранних лет будили в тебе инстинкты жеребца и дикого быка! Ну вот, с тех пор прошло не мало времени. Что же ты теперь обо всем этом думаешь? И, как бы в ответ на это, в его видении стала совершаться быстрая перемена. Грубая куртка и широкополая шляпа исчезли, их заменил простой скромный костюм; лицо перестало быть мрачным и зверским и озарилось внутренним светом, одухотворенное общением с истиной и красотой. Видение теперь было очень похоже на нынешнего Мартина; оно стояло у стола, над которым горала лампа, склонясь над раскрытой книгой. Мартин взглянул на заголовок. Это были "Основы эстетики". В следующий миг Мартин вошел в видение, слился с ним и, сев за стол, погрузился в чтение.
ГЛАВА XXX
В солнечный осенний день, такой же прекрасный день бабьего лета, как год назад, когда они впервые узнали, что любят друг друга, Мартин читал Руфи свои "Сонеты о любви". Так же как и тогда, они сидели на своем любимом месте, среди холмов. Руфь несколько раз прерывала чтение восторженными возгласами, и Мартин, кончив читать, с волнением ждал, что она скажет.
Руфь долго молчала, как бы подыскивая слова, могущие смягчить суровость ее суждения.
- Эти стихи прекрасны, - сказала она наконец, -да, конечно, они прекрасны. Но ведь вы не можете получить за них деньги. То есть, вы понимаете, что я хочу сказать, - она произнесла, это почти умоляюще: - все, что вы пишете, оказывается неприменимо в жизни. Я не знаю, в чем тут причина, - вероятно, виноваты условия рынка, - но вы ничего не можете заработать своими произведениями. Поймите меня правильно, дорогой мой. Я очень горжусь, - иначе я не была бы женщиной, - я горжусь и радуюсь, что мне посвящены эти чудесные стихи. Но ведь дня нашей свадьбы они не приближают, правда, Мартин? Не сочтите меня корыстолюбивой. Но я все время думаю о нашем будущем. Ведь целый год прошел с тех пор, как мы поведали друг другу о нашей любви, а свадьба так же далека, как и раньше. Пусть вам не покажется нескромным этот разговор вспомните, что речь идет о моем сердце, обо всей моей жизни. Уж если вы так любите писать - ну, найдите работу в какой-нибудь газете. Почему бы вам не сделаться репортером? Ну, хоть не надолго?
- Я испорчу свой стиль, - глухо ответил Мартин, -вы себе представить не можете, сколько труда я положил, чтобы выработать этот стиль
- Но ведь вы же писали газетные фельетоны ради денег? Они вам не испортили стиля?
- Это совсем другое дело. Я их писал после целого дня серьезной работы. А репортерской работой нужно заниматься с утра до вечера, ей нужно отдать всю жизнь! И жизнь превращается при этом в какой-то вихрь, это жизнь минуты, без прошлого и без будущего. Репортеру и думать некогда ни о каком стиле, кроме репортерского. А это не литература. Мне сделаться репортером именно теперь, когда стиль у меня только что начал вырабатываться, определяться, - да это было бы литературным самоубийством. Даже и сейчас каждый фельетон, каждое слово в фельетоне для меня всегда мука, насилие над собой, над моим пониманием красоты! Вы не представляете, как это тяжело. Я просто чувствую себя преступником. Я даже радовался втайне, когда мои "ремесленные" рассказы перестали покупать, хотя вследствие этого я должен был заложить костюм. Что может сравниться с тем наслаждением, которое я испытал, когда писал "Сонеты о любви"? Ведь радость творчества - благороднейшая радость на земле. Она меня вознаградила сторицей за все лишения.
Мартин не знал, что для Руфи "радость творчества"-пустые слова Она, правда, часто употребляла их в беседе, и Мартин впервые услыхал о радости творчества из ее уст. Она читала об этом, слушала на лекциях университетских профессоров, даже упоминала, сдавая экзамен на степень бакалавра искусств. Но сама она была настолько заурядна, настолько лишена всякого творческого порыва, что могла лишь слепо повторять то, что говори ли о творчестве другие.
- А может быть, редактор был прав, исправляя ваши "Песни моря"? - спросила Руфь. - Если бы редактор не умел правильно оценивать литературное произведение, он не был бы редактором.
- Вот лишнее доказательство устойчивости общепринятых мнений, - запальчиво возразил Мартин, раздраженный упоминанием о своих врагах - редакторах. -То, что существует, считается не только правильным, но и лучшим. Самый факт существования чего-нибудь рассматривается как его оправдание, - и, заметьте, не только при данных условиях, а на веки вечные. Конечно, люди верят в эту чепуху только благодаря своему закоснелому невежеству, благодаря самообману, который так превосходно описал Вейнингер. Невежественные люди воображают, что они мыслят, распоряжаются судьбами тех, которые мыслят на самом деле.
Мартин вдруг остановился, испуганный догадкой, что Руфь еще не доросла до всего этого.
- Я не знаю, кто такой Вейнингер, - возразила она,-вы всегда так ужасно все обобщаете, что я перестаю понимать ваши мысли. Я говорю, что если редактор...
- А я вам говорю, - перебил он, - что все редакторы, по крайней мере девяносто девять процентов из них, - это просто неудачники. Это неудавшиеся писатели. Не думайте, однако, что им приятнее тянуть лямку в редакции и сознавать свою рабскую зависимость от успеха журнала и от оборотливости издателя, чем предаваться радостям творчества. Они пробовали писать, но потерпели неудачу. И вот тут-то и получается нелепейший парадокс. Все двери к литературному успеху охраняются этими сторожевыми собаками, литературными неудачниками. Редакторы, их помощники, рецензенты - вообще все те, кто читает рукописи, - это все люди, которые не когда хотели стать писателями, но у которых для этого нехватило пороха. И вот они-то, оказавшиеся самыми бездарными, являются вершителями литературных судеб и решают, что нужно и что не нужно печатать. Они, жалкие и бесталанные, судят гения. А за ними следуют критики, обычно такие же неудачники. Не говорите мне, что они никогда не мечтали и не пробовали писать стихи или прозу, - они пробовали, но только из этого ни черта не вышло. От этих журнальных критических статей тошнит, как от рыбьего жира. Впрочем, вы знаете мою точку зрения на критику. Есть, конечно, великие критики, но они редки, как кометы. Если из меня не выйдет писателя, пойду в редакторы. В конце концов это кусок хлеба. И даже с маслом.
Однако быстрый ум Руфи тотчас подметил противоречие, заключавшееся в рассуждениях ее возлюбленного.
- Ну, хорошо, Мартин, если это так, и для талантливых людей все двери редакции закрыты, то как же выдвинулись великие писатели?
- Они совершили невозможное, - ответил он, - они создали такие пламенные, блестящие произведения, что все их враги были испепелены и уничтожены. Они достигли успеха, благодаря чуду, выпадающему на долю одного из тысячи. Они вроде гигантов Карлейля, которых нельзя одолеть. И я сделаю то же. Я добьюсь невозможного.
- Но если вы потерпите неудачу? Вы должны подумать и обо мне, Мартин!
- Если я потерплю неудачу! - Он поглядел на нее с минуту, словно она сказала нечто немыслимое. Затем глаза его засверкали - Тогда я стану редактором, и вы будете редакторской женой!
Руфь состроила при этом гримасу, очаровательную гримасу, которую Мартин тотчас прогнал поцелуями.
- Ну, ну, довольно, - протестовала Руфь, стараясь усилием воли освободиться от обаяния его силы - Я говорила с папой и с мамой. Я еще никогда так с ними не воевала. Я была непочтительна и дерзка. Они оба настроены против вас, но я так твердо говорила им о моей любви к вам, что папа, наконец, согласился принять вас к себе в контору. Он даже решил положить вам сразу приличное жалованье, чтобы мы могли пожениться и жить самостоятельно где-нибудь в маленьком коттедже. Это очень мило с его стороны, не правда ли, Мартин?
Мартин почувствовал, как тупое отчаяние сдавило ему сердце. Он машинально полез в карман за табаком и бумагой (которых давно уже не носил при себе) и пробормотал что-то невнятное.
Руфь продолжала:
- Откровенно говоря, - только вы, ради бога, не