Мартин Иден (перевод С. Заицкий)
Не знаю. Но это нетрудно узнать, как только мы пожелаем.- А если мама не согласится? Я ни за что не решусь сказать ей об этом.
- Давайте я скажу, - храбро предложил он. -Мне почему-то кажется, что ваша мать меня не любит, но это ничего, я сумею покорять ее. Тог, кто покорил вас, может покорить кого угодно. А если это не удастся...
- Что тогда?
- Мы все равно не расстанемся. Но только я уверен,. что ваша мать согласится. Она слишком сильно вас любит.
- Я боюсь разбить ее сердце, - задумчиво сказала Руфь.
Мартин хотел сказать, что материнские сердца не так-то легко разбиваются, но вместо этого произнес:
- Ведь любовь самое великое, что есть в мире!
- Вы знаете, Мартин, я иногда боюсь вас. Я и теперь боюсь, когда думаю о том, кто вы и кем вы были раньше. Вы должны быть очень, очень хорошим со мной. Помните, что я еще совсем дитя! Я еще никого не любила!
- И я тоже. Мы оба дети. И мы очень счастливы. Ведь наша первая любовь оказалась взаимной!
- Но этого не может быть, - вскричала она вдруг, высвобождаясь из его рук быстрым, порывистым движением, - не может быть, чтобы вы... Ведь вы были матросом, а матросы, я знаю...
Ее голос осекся.
- Привыкли иметь жен в каждом порту, - закончил он за нее, - вы это хотели сказать?
- Да, - тихо отвечала она
- Но ведь это же не любовь, - возразил он авторитетным тоном. - Я побывал во многих портах, но я никогда не испытывал ничего похожего на любовь, пока не встретился с вами. Знаете, когда я возвращался от вас в первый раз, меня чуть-чуть не забрали,
- Как забрали?
- Очень просто. Полицейский подумал, что я пьян. Я был и в самом деле пьян... от любви!
- Но мы уклоняемся. Вы сказали, что мы оба дети, а я сказала, что этого не может быть. Вот о чем шла речь.
- Но я же вам ответил, что никого раньше не любил, - возразил он, - вы моя первая, моя самая первая любовь.
- А все-таки вы были матросом, - настаивала она.
- И тем не менее полюбил я вас первую.
- Да, но ведь были женщины... другие женщины...
О! - и, к великому удивлению Мартина, она вдруг залилась слезами, так что понадобилось немало поцелуев, чтобы успокоить ее.
Мартину невольно пришли на память слова Киплинга: "Но, знатная леди и Джуди О'Греди во всем остальном равны"
Он подумал, что в сущности это верно, хотя романы, читанные им, заставляли его думать иначе. По этим романам он составил себе представление, что в высшем обществе единственный путь к женщине - формальное предложение. В том кругу, из которого он вышел, для девушек и юношей объятия и ласки были обыкновенным делом. Но среди утонченных представителей высшего класса подобные способы выражения любви казались ему невозможными. Значит, романы лгали. Он только что получил этому доказательство. Одни и те же безмолвные ласки производят одинаковое впечатление и на бедных работниц и на девушек высшего общества. Несмотря на внешнее несходство, они "во всем остальном равны". Он мог бы и сам додуматься до этого, если бы вспомнил Герберта Спенсера. И, утешая Руфь ласками и поцелуями, Мартин с удовольствием останавливался на мысли о том, что знатная леди и Джуди О'Греди в сущности равны во всем. Эта мысль приближала к нему Руфь, делала ее доступнее. Ее прекрасное тело было все же тело, как и всякое другое. Ничего невозможного не было в их браке. Классовое различие оставалось единственным различием между ними, но и оно было в конце концов чисто внешним. Им можно было пренебречь. Читал же Мартин об одном римском рабе, который возвысился до пурпурной тоги. Раз это было, почему же и ему не возвыситься до Руфи? Под оболочкой чистоты, непорочности, культуры и душевного изящества в ней скрывалась обыкновенная женская природа, такая же, как у Лиззи Конолли и у всех Лиззи Конолли на свете. Все, что было возможно для них, было возможно и для нее. Она могла любить, ненавидеть; с нею, вероятно, случались истерики; наконец она могла ревновать, уже ревновала, думая о его недавних портовых любовницах.
- А кроме того, я старше вас, - вдруг сказала она, взглянув ему в глаза, - я старше вас на четыре года.
- И все-таки вы дитя. А по житейскому опыту я старше вас на двадцать четыре года, - возразил Мартин.
В действительности оба они были детьми во всем, что касалось любви; и по-детски, неумело и наивно, выражали свои чувства, - несмотря на ее университетский диплом и ученую степень и несмотря на его философские познания и суровый жизненный опыт.
Они сидели, озаренные сиянием меркнущего дня, разговаривая так, как обычно разговаривают влюбленные; дивились могучему чуду любви и судьбе, которая свела их, и твердо верили, что любят так, как никто еще никогда не любил на свете. Они беспрестанно вспоминали свою первую встречу, стараясь воскресить свои впечатления друг о друге, стараясь точно восстановить, что они тогда подумали и почувствовали.
Облака на западе поглотили заходящее солнце. Небо над горизонтом стало розовым, все кругом потонуло в этом розовом свете, и Руфь запела: "Прощай, счастливый день". Она пела, положив голову ему на плечо, и се руки были в его руках, и каждый из них в этот миг держал в своей руке сердце другого.
ГЛАВА XXII
Даже если бы миссис Морз не обладала материнской чуткостью, она и тогда бы легко догадалась обо всем, как только взглянула на Руфь. Красноречивее всяких слов, был румянец, заливавший ее щеки, и блестящие глаза, отражавшие радость и победное ликование.
- Что случилось? - спросила миссис Морз, дождавшись, пока Руфь легла в постель.
- Ты догадалась? - спросила в свою очередь Руфь дрожащим голосом.
Вместо ответа мать нежно обняла ее и провела рукой по ее волосам.
- Он ничего не сказал! - воскликнула Руфь. - Я совсем не хотела, чтобы это случилось, и я бы ни за что не позволила ему говорить, - но он ничего не сказал.
- Но если он ничего не сказал, то ничего и не могло случиться.
- И все-таки случилось.
- Ради бога, дитя мое, что ты болтаешь! - произнесла миссис Морз. - В чем дело? Что такое случилось?
Руфь с изумлением посмотрела на мать.
- Я думала, что ты уже догадалась, - сказала она. - Мы с Мартином жених и невеста.
Миссис Морз разразилась смехом, в котором слышались недоверие и досада.
- Но он ничего не сказал, - продолжала Руфь. -Он просто любит меня, вот и все. Для меня это было так. же неожиданно, как для тебя. Он не сказал ни слова. Он просто обнял меня, и я... я совсем потеряла голову. Он поцеловал меня, и я его поцеловала... Я не могла иначе. Я должна была его поцеловать. И тут я поняла, что люблю его.
Руфь умолкла, ожидая, что мать се поцелует, но миссис Морз хранила зловещее молчание.
- Конечно, это ужасно, я понимаю, - начала Руфь упавшим голосом. - Я не знаю, сможешь ли ты простить меня. Но я не могла иначе. Я до той минуты не подозревала, что люблю его. Только ты сама скажи об этом отцу.
- А может быть, лучше ничего не говорить отцу? Я сама поговорю с Мартином Иденом и объясню ему все. Он поймет и освободит тебя от данного слова.
- Нет, нет! - вскричала Руфь с живостью. - Я не хочу, чтобы он освобождал меня. Я люблю его, а любить так хорошо. Я выйду за него замуж,- конечно, если вы мне позволите.
- У нас с твоим отцом несколько другие планы, Руфь милая... нет, нет, нет, ты не думай, что мы тебе кого-нибудь навязываем. Но просто мы хотим, чтобы ты вышла за человека нашего круга, за настоящего джентльмена, всеми уважаемого, которого ты сама выберешь, когда полюбишь.
- Но ведь я уже люблю Мартина, - жалобно возражала Руфь.
- Мы вовсе не хотим влиять на твой выбор; но ты паша дочь, и мы не можем спокойно позволить тебе выйти замуж за такого человека. Ничем, кроме грубости и невоспитанности, он не может ответить на всю твою нежность и деликатность. Он тебе не пара ни в каком отношении. Он не может даже обеспечить тебя. Мы не гонимся за богатством, но комфорт и известное благосостояние муж обязан дать жене; и наша дочь должна выйти замуж за человека с будущим, а не за нищего авантюриста, матроса, ковбоя, контрабандиста и бог знает кого еще. К тому же он необыкновенно легкомысленный человек, и у него нет никакого чувства ответственности.
Руфь молчала, сознавая, что мать говорит правду.
- Он тратит время на свои писания и хочет достигнуть того, чего редко достигают далее особо одаренные и высоко образованные люди. Человек, думающий о женитьбе, должен как-то подготовиться к такому шагу. А у него этого и в мыслях нет. Я уже сказала - и я знаю, ты согласишься со мной, - что у него нет чувства ответственности. Да и откуда оно возьмется? Все матросы таковы. Он никогда не старался быть бережливым и воздержанным. Привык тратить не считая, и это уже вошло у него в плоть и кровь. Конечно, тут не его вина, но это не меняет дела. А подумала ли ты о его прежней жизни, разгульной и распущенной, - она не могла быть иной. А ты знаешь, моя девочка, что такое брак?
Руфь вздрогнула и прижалась к матери.
- Я думала... - Руфь надолго замолчала, подыскивая слова. - Это, конечно, ужасно. Мне так тяжело об этом думать. Я сознаю, что моя любовь - большое несчастье, но я ничего не могу поделать с собою. Могла ты не полюбить папу? И со мной то же самое. Что-то есть такое в нем и во мне - и до сегодняшнего дня я не понимала этого, - но что-то есть, что заставляет меня любить его. Я никак не думала, что полюблю его, а вот - полюбила, - заключила она с оттенком торжества в голосе.
Еще долго тянулся этот бесплодный разговор, и в конце концов они решили подождать некоторое время, ничего не предпринимая.
С этим решением согласился час спустя и мистер Морз, после того как жена призналась ему в неожиданном результате, к которому привела ее хитрость.
- Иначе и быть не могло, - заявил мистер Морз, -ведь, кроме этого грубого матроса, она не знала близко ни одного мужчины. Рано или поздно женщина должна была проснуться в ней. Она проснулась, и, извольте радоваться, рядом оказался этот малый... Ясно, что она немедленно влюбилась в него, или по крайней мерс вбила себе это в голову, что в конце концов одно и то же.
Миссис Морз сказала, что попробует воздействовать на Руфь косвенным путем, вместо того чтобы прямо противиться ее желанию. Времени для этого достаточно, так как Мартин в данный момент не мог и думать о женитьбе.
- Пусть себе видится с ним сколько хочет, - решил мистер Морз. - Чем ближе она его узнает, тем вернее разлюбит. Надо дать ей возможность сравнить его с кем-нибудь. Надо собирать у нас в доме побольше молодежи, девушек и молодых людей нашего круга, культурных и воспитанных, настоящих джентльменов. Рядом с ними он будет выглядеть иначе. Она увидит его в настоящем свете. А потом в конце концов - он просто мальчишка. Ведь ему всего двадцать один год. Руфь тоже совершенный ребенок. Это просто детская влюбленность, и со временем она пройдет.
На том и порешили. В семейном кругу признали, что Мартин и Руфь помолвлены, но оглашения не делали. Родители втайне надеялись, что это и не понадобится. Само собою разумелось, что помолвка будет весьма продолжительной. Мартину ничего не говорили о необходимости изменить образ жизни и приняться за серьезную работу; ему никто не советовал прекратить писать, В планы семьи не входило способствовать его жизненным успехам. А сам Мартин только лил воду на мельницу своих недоброжелателей, так как меньше всего думал о приискании солидных занятий.
- Не знаю, одобрите ли вы мои начинания, - сказал Мартин Руфи несколько дней спустя. - Я решил, что жить у сестры мне не по карману, и хочу устроиться самостоятельно. Я уже снял комнату в Северном Окленде, в очень тихом доме, и купил керосинку - буду сам себе готовить.
Руфь пришла в восторг. Особенно ей понравилась керосинка.
- Вот и мистер Бэтлер с этого начал,- сказала она. Мартин слегка нахмурился при упоминании имени
достопочтенного джентльмена и продолжал:
- Я наклеил марки на все свои рукописи и разослал их опять по редакциям. Сегодня перееду на новую квартиру, а с завтрашнего дня примусь за работу.
- Вы поступили на службу! - вскричала она, всем своим существом откликаясь на радостную весть, придвигаясь ближе, улыбаясь, сжимая его руку. - Что же вы мне ничего не сказали! Что это за служба?
Но Мартин отрицательно качнул головой.
- Я хотел сказать, что с завтрашнего дня опять начну писать. - Ее лицо вытянулось, и он торопливо продолжал: - Поймите меня правильно. На этот раз я не буду предаваться радужным мечтам. Мною руководит холодный,